Чтение онлайн

Помню поднявшуюся однажды невероятную суматоху, предупреждающие крики: это на каменистой тропе между кустами китайской розы и терновника кот дрался с гибкой темной змеей. Змея забралась в колючую изгородь шириной в метр и раскачивалась там, сверкая глазами на кота, которому было ее не достать. Кот проторчал возле изгороди полдня, прохаживался возле терновника, в котором пряталась змея, плевал в ее сторону, шипел, мяукал. Но с наступлением темноты змея благополучно ускользнула.

В памяти всплывают какие-то обрывочные события, рассказы без начала и конца. Что сталось с котом, лежавшим на маминой постели и мяукавшим от боли, потому что от плевка змеи у него распухли глаза? Или с кошкой, которая прибежала в дом, волоча по земле живот и плача от боли в сосках из-за избытка молока? Мы пошли посмотреть, где ее котята, но в старом ящике, стоявшем в сарае для инструментов, их не оказалось; и слуга, обследовав следы в пыли возле ящика, сказал: «Ньека». Змея.

В восприятии ребенка люди, животные, события появляются и исчезают, не вызывая у него вопросов и не давая никаких объяснений.

Но теперь, вспоминая котов, которые были всегда рядом, сотни инцидентов с участием котов, годы и годы общения с котами, я поражаюсь — ведь они, должно быть, требовали много внимания и усилий. Сейчас, в Лондоне, у меня живут двое котов; и я довольно часто говорю: какое сумасбродство, взять на себя столько забот и хлопот ради двух небольших животных.

Все эти усилия, должно быть, прилагала моя мать. Мужское дело — работа на ферме; домашнее хозяйство — женское дело, даже если здесь работа по дому гораздо тяжелее, чем в городской квартире. Ведь жизнь среди природы вообще требует приложения больших усилий. Моя мать была женщиной гуманной, здравомыслящей, практичной. Главное — практичной во всех отношениях. И более того: она была из тех, кто понимает порядок вещей и действует в соответствии с ним. А эта роль требует определенной жесткости.

Мой отец все прекрасно понимал: он был сельским жителем. Но в нем силен был дух противоречия; когда что-то требовалось сделать, предпринять какие-то шаги, высказать окончательную точку зрения — все это делала моя мать. «Ну, ничего не поделаешь! Пожалуй, что и так!» — говорил он с притворным гневом, в котором одновременно звучало и восхищение. И капитулировал: «Да, природа прекрасна, когда знает свое место».

Но моя мать, близкая к природе и считавшая своим долгом и обязанностью участвовать во всех ее проявлениях, не тратила времени на сентиментальное философствование. «Значит, природа прекрасна, так?» — говорила она с юмором, даже если ее что-то удручало. Однако в голосе ее звучало и возмущение: еще бы, ведь это не мой отец топил котят, стрелял в змей, убивал заболевшую птицу или жег серу в гнезде термитов (мой отец любил термитов и с удовольствием наблюдал за ними).

Так что трудно понять, почему в тот ужасный день мы остались вдвоем с отцом и сорока котами.

Единственным объяснением может послужить запомнившаяся мне фраза: «Она стала слишком мягкосердечной и не сумеет утопить котенка».

Это говорила я: нетерпеливо, раздраженно, холодно, жестко и гневно. В то время я постоянно воевала с матерью не на жизнь, а на смерть; видимо, для этого была какая-то причина. А теперь удивляюсь и ужасаюсь: что могло заставить маму проявить слабость? Возможно, она сделала это в знак протеста? Какие ее душевные муки выразились внешне в тот раз? Что она тогда говорила, в тот год, когда не топила котят, не уничтожала котов, хотя это и настоятельно требовалось? И наконец, почему она все же уехала и оставила нас с отцом вдвоем, зная прекрасно, что должно было произойти?

— Мама просто не могла этого не знать, потому что мы часто и вслух грозились это сделать.

Чем же закончился тот год, когда моя мать отказалась выполнять свои обязанности управителя, повелителя, арбитра между требованиями разума и безрассудным инстинктом размножения, обусловленным природой? А вот чем: коты и кошки наводнили дом, сараи вокруг дома, буш в окрестностях фермы; коты и кошки всех возрастов, полностью одомашненные и на разных стадиях прирученности, шелудивые и с больными глазами, увечные и покалеченные. И хуже того, с полдесятка кошек были беременны. В результате наша ферма за несколько недель превратилась в район боевых действий, мы воевали с сотней котов.

Надо было что-то делать. Так сказал отец. Так сказала и я. И слуги согласились. Моя мать поджала губы и, не сказав ни слова, просто уехала. Перед отъездом она попрощалась со своей любимицей, старой пятнисто-полосатой кошкой, прародительницей всего семейства.

Она ласково гладила ее и плакала. Это свое ощущение я помню — ощущение бесполезности ее слез, потому что я не могла понять, что это слезы бессилия.

Как только мама уехала, отец повторил несколько раз: «Ну, это надо сделать, правда ведь?» Да, надо; и он позвонил в город ветеринару. Телефонная линия была одна на двадцать фермеров, так что требовалось подождать, пока будут обсуждены все сплетни и пересказаны новости с ферм; потом позвонить на станцию, попросить дать связь с городом. Наконец линия освободилась. Потребовался час, может, два. От этого было еще хуже: от необходимости ждать, глядя на котов, желая, чтобы это жуткое дело скорее закончилось. Мы сидели бок о бок на столе в столовой, ожидая своей очереди сделать свой персональный звонок. И вот наконец дозвонились до ветеринара, который объяснил, что наименее жестокий способ уничтожить взрослых котов — подвергнуть их действию хлороформа. Но ближайший магазин химикатов находился в Синойе, в двадцати милях. Мы поехали туда, но в магазине был выходной. Из Синойи мы позвонили в Солсбери и попросили ветеринара на следующий день отправить нам с поездом большую бутыль хлороформа. Он сказал, что попытается. Тот вечер мы провели возле дома, под звездами, как делали всегда, если не было дождя. Мы оба чувствовали себя жалкими, виноватыми. И рано отправились спать. На следующий день была суббота. Мы поехали на железнодорожную станцию, но хлороформа нам не привезли. В воскресенье кошка родила шестерых котят — все ущербные, у каждого какой-то свой дефект. Это результат родственного скрещивания, объяснил отец. Если это так, то поразительно: менее чем за год от нескольких здоровых зверьков появилась целая армия косматых больных уродов. Слуга уничтожил новорожденных; прошел еще один ужасный день. В понедельник мы поехали на станцию, встретили поезд и вернулись домой с хлороформом. Моя мать должна была вернуться вечером того же дня. Мы взяли большую герметичную банку из-под печенья, засунули в нее старого, печального, больного кота вместе с тампоном, пропитанным хлороформом. Я никому не посоветую этот способ. Ветеринар говорил, что результат будет мгновенным; ничего подобного!

В итоге мы окружили котов и загнали их в комнату. Отец вошел в помещение, вооружившись револьвером, оставшимся у него еще с Первой мировой, — он сказал, что револьвер надежнее, чем дробовик. Звучали выстрел за выстрелом, и снова, и снова. Еще не отловленные коты, почуяв, что их ждет, бесновались и орали на весь буш, люди гонялись за ними. В какой-то миг отец вышел из комнаты совершенно белый, губы сжаты, в глазах слезы. Его стошнило. Он долго ругался, а потом вернулся в комнату и продолжил стрельбу. Наконец он вышел. Слуги отнесли трупы в заброшенный колодец.

Некоторые коты скрылись — трое так и не вернулись в наш кровожадный дом и, видимо, со временем одичали. Когда мама вернулась из поездки и сосед, который ее подвез, уехал, она безмолвно и тихо прошла по дому, в котором теперь осталась одна кошка, ее старая любимица, спавшая на ее кровати. Моя мать не просила оставить эту кошку — кошка была старой и не очень здоровой. Но она ее искала, после чего долго просидела, гладя свою любимицу и разговаривая с ней. Потом вышла на веранду. Там сидели мы с отцом; оба мы ощущали себя убийцами. Мать тоже села рядом. Отец дрожащими руками скручивал себе папиросу. Он поднял на жену глаза и сказал: «Этого больше не должно быть никогда».

И я полагаю, что этого больше не было.

Я была сердита из-за кошачьей бойни: наверняка без нее можно было обойтись. Но особого горя не помню. Ведь я была уже закалена: несколькими годами раньше, лет в одиннадцать, я очень страдала из-за смерти любимого котика. И тогда, держа в руках холодное тяжелое тельце, которое всего лишь вчера было необъяснимо легким, как перышко, созданием, дала себе клятву: больше никогда. Но я, помнится, и раньше в этом клялась. Когда мне было три года, рассказывали мои родители, в Тегеране, гуляя с няней, я, несмотря на ее протесты, подобрала на улице и принесла домой умирающего от голода котенка. Говорят, я объявила, что это мой котенок, но родные отказались его приютить, и я с боем добилась, чтобы котенка оставили. Его вымыли в марганцовке, потому что он был грязный; и с тех пор он спал на моей постели. Я не желала расставаться со своим любимцем. Но, конечно, это пришлось сделать, потому что наша семья уезжала из Персии, а кот оставался. А может быть, он умер. Может быть — откуда мне знать? Во всяком случае, где-то в прошлом очень маленькая девочка сражалась за кота и выиграла сражение, и кот стал ее спутником денно и нощно; а потом она его лишилась.

Начиная с определенного возраста — для некоторых с очень юного — в жизни нашей больше не появляются новые люди, животные, сны, лица, события; все это уже было у тебя: они появлялись раньше, пусть в другом обличье, в других одеждах, были другой национальности, другого цвета; но те же, те же, все на свете — лишь отзвук и повторение прошлого; и не бывает даже ощущения такого же горя, какое пришлось пережить ранее из-за исчезновения чего-то, что давно выпало из памяти; горя, проявлявшегося невероятной тоской, слезами круглые сутки, ощущением одиночества, осознанием предательства и всего подобного, — и все из-за маленького, худого, умирающего котенка.