Корабль, идущий в Эльдорадо
Шрифт:
— А теперь он равнодушный ко всему мужчина… Кстати, а как твои картины?
Мать вяло махнула рукой.
— Я поняла, что великий художник из меня не получится. Женщине трудно быть художником, для нее слишком большое значение имеет личная жизнь. Это раньше я везде успевала. А сейчас пока встанешь, пока приведешь себя в порядок, пока до мастерской доползешь… Рука только-только к обеду расходится. Да и вообще, я стала писать плохие картины. Наверное, просто кончилась как художник. Во всяком случае, полоса удач для меня точно прошла…
«Знакомые песни», — подумал я. Сколько себя помню, мать вечно жаловалась на жизнь.
— А в прошлом году с моей персональной выставки картину украли. Самую лучшую.
— Так это ж радоваться надо. Раз украли, значит, кому-то понравилась.
— В последнее время я редко чувствую себя счастливой, — не слушая меня, говорила мать. — Женщине для счастья нужен всего один мужчина. А у меня их было хоть пруд пруди. И все какие-то слабые, бездарные… Тряпки, одним словом.
— Зато каждый из них имел кучу денег, — напомнил я ей.
— Подумаешь, куча денег. Деньги меня не интересуют.
— Это потому, что они у тебя всегда были.
Она закурила сигарету и, выдохнув дым, продолжила:
— Эх, слишком поздно я родилась. Мне следовало бы появиться в девятнадцатом веке. Тогда умели ценить умных и красивых женщин. Я бы блистала, блистала…
По опыту прошлых лет я знал, что мать могла говорить на эту тему бесконечно. Поэтому, демонстративно поглядев на часы, я сказал:
— Ого, сколько уже натикало!
— Ой, Сашка, — тут же спохватилась она, — ты же с дороги.
Мать постелила мне в моей комнате и накрыла тем самым одеялом с розовыми слонами, на котором мы с Ириной занимались любовью.
— Спи, сыночек, — поцеловала она меня. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Погасив свет, она вышла.
«Да уж, — подумал я, засыпая, — моя мамочка — штучка еще та. И холодная как лед, и горячая как огонь. Причем одновременно. Недаром по ней мужики с ума сходят».
И, сделав это тонкое психологическое наблюдение, я уснул.
7
И неожиданно проснулся.
В окно светила желтая луна. Было тихо, если, конечно, не считать завывания ветра на улице. Повернув часы так, чтобы на них падал лунный свет, я посмотрел, сколько времени. Половина пятого.
Закинув руки за голову, я задумался.
Раньше моя жизнь представлялась мне сплошной цепью горьких обид, унижений и разочарований. Учился я плохо. От неуверенности в себе никогда не мог правильно и внятно отвечать на вопросы учителей. Всегда краснел, сбивался, начинал городить чепуху. Одноклассники просто покатывались со смеху. Они уже заранее ждали представления, когда меня вызывали к доске. И даже если я отвечал правильно, в классе все равно стоял гомерический хохот.
Как-то так получилось, что я стал последним человеком в школе. Мне давали обидные прозвища, совали в волосы комки жеваной резинки, оставляли на спине меловые отпечатки рук… Особой активностью отличался один парень из параллельного класса по прозвищу «Скальпель». Это был мерзкий тип с прыщавой физиономией, пломбированными передними зубами и руками, похожими на паучьи лапки.
Не помню, с чего все началось, может даже, и ни с чего. Просто в один прекрасный день Скальпель начал меня бить. Делал он это безо всяких мотивировок и обычно во время перемен, когда классы переходили из кабинета в кабинет. Я всегда старался как можно быстрее проскочить опасное пространство коридора. Но мне это редко удавалось. Меня всегда замечали, если не сам Скальпель, то кто-нибудь из его «шестерок» — Паля или Роня.
— Скальпель, Скальпель, — орали они на весь коридор. — Твой идет!
Я никогда не пытался убежать. В эти минуты меня охватывала тупая покорность. Обычно Скальпель бил меня один раз в день, но иногда, руководствуясь какими-то своими особыми соображениями, два раза. Тогда в моей груди слабо поднималось что-то, отдаленно напоминающее протест: почему два раза, а не как обычно — один?!
Дома тоже было не лучше. Мать, кроме своего творчества и личной жизни, больше ничем не интересовалась. А мой третий отчим, следователь по профессии, сильный и грубый человек, видимо, чувствовал во мне труса и молчаливо презирал за это.
А тут еще (я уже перешел в девятый класс) на меня обрушилась новая напасть. Я влюбился. И не в кого-нибудь, а в самую красивую девушку нашей школы. В Ирину.
В школе от нее все были без ума. Учителя восторгались ее отличными знаниями, девчонки ахали, глядя на ее модные наряды, а сексуально озабоченные пацаны откровенно обсуждали ее девичьи прелести.
Я же при своем униженном положении, не то что подойти и заговорить, а даже посмотреть на Иру не смел.
И вот однажды произошел случай, который перевернул всю мою жизнь.
На перемене, выходя из класса, я случайно столкнулся с Ириной в дверях. Дверной проем был узок, и мы оказались плотно прижатыми друг к другу.
Я ощутил ее упругие груди, выпуклый лобок, округлые коленки…
Сердце бешено заколотилось. Я задохнулся от стремительно нарастающего возбуждения. Мне захотелось поцеловать ее губы, коснуться волос… Ничего не соображая, я, млея, с улыбкой смотрел на Ирину.
И тут я увидел ее глаза.
Презрительный взгляд больших зеленых глаз.
— И этот туда же, — скривилась Ирина.
У меня было такое чувство, словно я с размаху налетел на невидимую стену. Ирина ушла. А я продолжал стоять в дверях, пока кто-то грубо не вытолкнул меня в коридор.
Даже сейчас, спустя годы, я почувствовал, как лицо пошло красными пятнами. А тогда… тогда мир просто рухнул. Что может быть обиднее в шестнадцать лет, чем оскорбление, нанесенное девушкой, в которую влюблен? Выражение ее лица, интонация голоса, да и сами слова ясно давали понять, что Ира меня презирает.
Я не спал всю ночь.