Контра
Шрифт:
Андрей ударил прутиком по воде, не поднимая глаз.
– А я собаку завел. Дункан! Дункан, к ноге.
Щенок перестал рыть и потрусил к хозяину.
– Андрюха. Посмотри на меня.
Андрей поднял голову.
Митька был не таким, как во сне, и не таким, как в горах. Но это был, несомненно, Митька. За спиною шумно дышал Малышев. Мертвый подошел ближе и присел на корточки напротив Андрея. Голос его звучал раздраженно-укоризненно:
– Ты меня боишься? Меня? Я тебя таскал сопляком у себя на горбу, когда ты орал и когда мать уставала тебя нести. Сочинял тебе какие-то дурацкие колыбельные, чинил твоих роботов. Я нос тебе подтирал, и задницу, кстати, тоже. И ты все-таки боишься меня.
Андрей хлестнул прутом по воде.
– Почему?
Профессор за спиной кашлянул.
– Простите, Дмитрий Дмитриевич, что вмешиваюсь. Видите ли, я тоже вас боюсь. Это в генах. Какая-то дремучая память предков. С этим сложно бороться, но, как видите, мы справляемся. У Андрея Дмитриевича получается гораздо лучше, чем у меня. Еще немного… Дайте нам еще немного времени, и мы научимся.
Митька помолчал, и потом, уже тише, попросил:
– Если придешь еще раз, фотку Аленкину принеси, а? И Димкину. Здесь плохо видно, но я уж как-нибудь разгляжу.
В ручье плеснуло. Связка писем, перевязанных бечевкой, медленно отделилась от противоположного берега и поплыла к Андрею. Он прикинул расстояние, нацелился прутиком и подогнал их к пучку травы у самых мысков своих болотных сапог. Андрей вылавливал письма из воды долго, слишком долго – достаточно долго, чтобы синеватые буквы адреса успели поплыть. Когда он снова взглянул на другой берег, Митьки там уже не было.
– Вы его огорчили.
Андрей смял в руке мокрую бумагу.
– По-вашему, он способен огорчаться?
– По-моему, да. Знаете, он не так уж отличается от нас с вами.
Андрей оглянулся. Профессор удобно расположился на бревне, вытянул длинные ноги и уже успел вытащить из кармана трубку.
– Не знал, что вы курите.
– Двадцать лет не курил. Врачи запретили. А теперь что уж.
Малышев чиркнул спичкой, раздул щеки – и над болотом поплыло облачко ароматного дыма.
– Знаете что, Андрей Дмитриевич? Вы идите. А я тут посижу.
– Как?
– А вот так. Даше я уже все объяснил, Ксения Павловна в деревню уехала, а когда вернется, Даша ей скажет… что-нибудь скажет. А кто еще у меня есть? Разве что вот вы.
Андрей мотнул головой.
– Я вас здесь не оставлю
– Да мне не сегодня-завтра все равно туда. Не жадничайте, Андрюша. Вы ведь уже видели, как она подходит, а я – нет.
За ручьем плясало марево, плясало и не могло пересечь полоску текущей воды. Малышев вытянул руку.
– Я отойду дальше, к той стене. Там она, кажется, пошустрее.
– Зачем вам так умирать?
– Умирать – оно, Андрюшенька, всегда неприятно. Но мне почему-то кажется, что если войдешь туда сознательно, с открытыми глазами… что-то будет по-другому. Не возражайте, пожалуйста, я уже все решил.
Андрей запихнул письма в карман и подобрал слегу.
– До свиданья, профессор.
– До свиданья. Надеюсь, нескорого. Приглядите там за моей Дашкой.
Когда шрамовник уже отошел на несколько шагов, Малышев его окликнул:
– Знаете, о чем я думал в последние дни, после вашего возвращения?
– О чем?
– Помните, я упоминал эксперимент. Что, если у тех, кто его поставил… кто ставит его сейчас. Что, если они вовсе не столь жестоки и бесчеловечны, как нам представлялось? Что, если у них есть цель?
– Какая цель?
– Примирение, Андрей. Примирение и понимание. Им надо зачем-то, чтобы мы научились жить в мире с мертвыми. Может быть, даже работать вместе, потому что мы можем то, что не могут они, и наоборот. Что, если человечество ждет некая опасность, и это – единственный способ ей противостоять? Подумайте об этом, Андрей.
И Андрей подумал. Он думал об этом всю обратную дорогу, пока вечер расцвечивал небо над верхушками сосен в зеленый и в розовый и зажигал на дальнем краю топи белесые огоньки.