Конкистадоры
Шрифт:
Мальчик сделал еще несколько шагов и оказался на краю последнего поворота, откуда вода падала вниз, на колесо. Двигаться дальше было некуда. Хозяина наверху не оказалось. Он был совершенно один.
Отсюда Морис увидел всю мельницу. Служанку, так и не переменившую позы, круглую тень, в которой та стояла, как в тазу с бельем, параллельные лестницы, балкончик, тень от арки, страшный сад. Он чувствовал – чего-то в этой картине недоставало, и уже понимал, что причина его мучительного страха заключается именно в этом. Мальчик снова посмотрел вниз. Вода лениво текла по обтесанному серому камню, не заливая даже его ботинок. Глядя лишь под ноги, он мог бы пройти по каналу обратно, увидеть его снова, вернуться. Но, оглядывая мельницу, прослеживая в ней весь свой путь, он канала не видел.
«Это невероятно! Бессмысленно! Но в любой постройке должен быть свой принцип, так всегда говорит отец. При отсутствии принципа здание сразу рухнет. Нужно только догадаться… Где-то я уже должен был встретить подсказку. Эта мельница выстроена по единому проекту, и даже то, что выглядит бесполезным, сделано не зря… Мельница кажется невозможной, значит, нужно вспомнить что-то совершенно невозможное. Совершенно бесполезное. Тогда я все пойму».
И тут, подчиняясь наитию, Морис посмотрел вниз и влево, как будто снова глядел из окна пустой комнаты на замурованный балкончик.
И тогда он увидел канал с бегущей вверх водой, с поворотами, нависшими друг над другом, с колоннами, скрепившими чудовищное каменное сооружение, отвесно стоящее над землей.
В тот миг, когда Морис это понял, его тело, давно висевшее под прямым углом, подчинилось закону тяготения, и он упал в циклопический лунный город, белоснежным амфитеатром оковавший равнину, над которой гремела заколдованной водой невозможная мельница.
– Морис! – Мать теребила его за плечо, старалась приподнять со стула, уже всерьез сердясь. – Ужин давно на столе! Почему отец и братья должны тебя ждать? Ты же самый младший!
Мальчик испуганно вскочил и тут же упал на стул, сжав ладонями виски. Еще миг он видел белый город, слышал шум падающей воды, и ему казалось, что ботинки и брюки насквозь вымокли. Он ощупал их. Сухие… Мать тем временем осматривала стол, покачивая головой и вздыхая.
– Значит, опять писал левой рукой? Когда ты отучишься? – Она нервно перебирала скомканные листы бумаги с рисунками и тетрадки с задачками по математике. – Математика – это единственное, к чему у тебя есть склонность, ну хоть это! Однако школы ты так все равно не закончишь. Подумай об экзаменах! Ведь мы вовсе не богаты, а кроме тебя, у нас с отцом еще четверо сыновей… И что с тобой будет, Мик?
Так она называла младшего, болезненного и втайне самого любимого сына, когда остывала и упрекала его лишь для вида.
– Ну, скорее, скорее, – торопила она его, помогая привести в порядок костюмчик. – Спать вечером, на закате, куда это годится! Так поступают только лентяи, а ведь мой Мик не лентяй? Он Эшер, а Эшеры никогда не ленились! Бери пример со своего отца! Да ну же, Мик, проснись! Что с тобой?
Она тревожно заглянула ему в глаза, где застыло странное, непонятное ей выражение. Сын оглядывал стены комнаты с таким видом, будто никак не мог в них поверить. Женщина опустилась на колени, подобрав подол длинного платья, отороченного дешевыми кружевами, и тщательно одернула на мальчике домашнюю курточку. Тот все еще смотрел в стену немигающим, застывшим взглядом.
– Морис! – уже с суровым видом поднялась она. – Или ты сию минуту спускаешься в столовую, или остаешься без ужина!
– Скажи, мама, – вдруг очнулся он, – есть у нас, во Фрисланде, белый город? Тут, совсем неподалеку?
И судорожно провел пальцами по левому виску, будто что-то припоминая.
– Белый город? – растерялась она. – Неподалеку? Мик, ты же знаешь, что здесь много городков.
– Нет, это не городок, а громадный город! – упрямо повторил Морис. – И там стоит мельница. Такая мельница, мама! Если бы ты видела!
– Во Фрисланде много мельниц. Это ты знаешь. А также знаешь и то, что вот-вот останешься без ужина.
– Нет-нет, я иду…
Морис выбежал на лестничную площадку, бросился вниз и, оступившись, кубарем покатился по ступенькам, сопровождаемый испуганными криками матери. Через мгновение рядом с ним собралась вся семья. Отец, суровый человек с орлиным носом, сосредоточенно щупал Морису пульс, старшие братья ошеломленно топтались вокруг, мать утирала слезы:
– Мик, можно ли так бегать! Двадцать три ступеньки! Где у тебя болит?
– Нигде, мама. – Он с трудом приподнялся и сел, продолжая обводить родной дом изумленным взглядом, будто очутившись в нем впервые. – Я просто отвык от этой лестницы. Понимаешь, она идет вниз, просто вниз. Когда спускаешься, то и впрямь спускаешься. Никакого обмана. А там была совсем другая.
– Выражайся яснее! – потребовал отец. – Где – там? Ты сегодня никуда не выходил!
– Каждую лестницу надо понять, вот в чем дело! – впервые в жизни перебил его мальчик. – Они все разные! Здесь, когда делаешь шаг вниз, в самом деле делаешь шаг вниз. А там было иначе – я поднимался, но в то же время спускался… Там не падаешь, когда должен упасть, и падаешь, как только об этом задумываешься. Я не успел отвыкнуть от той лестницы, вот и оступился на этой.
– Там? – Женщина отняла от губ скомканный мокрый платок и настороженно переглянулась с мужем. – Где – там? Где это?
– Я… не могу показать, – задумчиво проговорил Морис Корнелиус Эшер, поднимаясь с пола без посторонней помощи и отряхивая курточку. – Кажется, это очень далеко отсюда. Я это просто когда-нибудь нарисую, и тогда вы все поймете.