Комбатант
Шрифт:
Полное впечатление, что он собирался пасть на колени — но Бестужев крепко удерживал его за шиворот, чтобы, чего доброго, не прыскнул в чащобу, гоняйся за ним потом…
— Это как? — осведомился Бестужев, хорошенько встряхнув пленника. — Что значит — наоборот?
— Будьте с нами благонадежны, господин ротмистр! — пролепетал Шарль. — Мы ж, прости господи, не революционеры какие! Совсем наоборот! Приставлены, можно сказать, для вашего бережения, чтоб, не дай бог, не случилось чего, в Париже окаянные бомбисты так и кишат, по улицам шляются невозбранно, коньяк хлыщут и баб хороводят…
Судя по разговору и повадкам, перед Бестужевым оказалась личность мелкая и примитивная, вряд ли принадлежавшая к образованным слоям общества. Закрепляя успех, Бестужев извлек из потайного кармана браунинг, поводил стволом перед носом мнимого Шарля и зловещим голосом сообщил:
— Пристукну я тебя сейчас, чтобы не врал тут…
— Будьте благонадежны! — уже буквально возопил кучер. — Меня к вам приставили Сергей Филиппович, а если брать выше, господин Гартунг, Аркадий Михайлович, лично распорядились! Ваша милость — человек не последний, мало ли что в этом богомерзком городе случиться может! Вот, извольте…
Он трясущимися руками извлек из кармана брюк бумажник, а из него — какую-то картонку, протянул Бестужеву, глядя умоляюще и что-то неразборчиво причитая. Бестужев вырвал у него картонку, поднес к фонарю. Это оказалось оформленный по всем правилам билет тайного полицейского агента на имя Шарля Мушкетона. Изучив его, Бестужев хмыкнул: то ли совпадение, то ли, что гораздо вероятнее, Аркадий свет Михайлович проявил свое тонкое чувство юмора, нарекши агента именем слуги из знаменитого романа Дюма…
— Не сомневайтесь, ваше высокоблагородие! — молил Шарль, пристукивая зубами. — Свой я, свой! Исключительно в целях заботы о вашей милости приставлен! Христом Богом клянусь! Спросите Аркадия Михайловича или Сергея Филипповича! Все ради охранения вашей персоны от революционеров!
— Ну что ж… — процедил Бестужев, пряча браунинг. — И обо всех моих перемещениях, встречах, разговорах ты, конечно, подробнейшим образом хозяевам докладываешь?
— Как же иначе-с? Служба!
«Это, конечно, не штатный филер, — рассуждал про себя Бестужев. — Опытный филер не поддался бы первому же нажиму, сказку бы убедительную сплел — да и не попался бы так легко на довольно-таки примитивную ловушку с русским языком…»
— И кто же ты такой будешь, чадушко? — спросил Бестужев не без любопытства.
— Тверские мы, ваше высокоблагородие, Кузявины мы, Пантелей Никанорыч!
— Так-так-так… — протянул Бестужев. — И как же ты, Пантюша, в Париж угодил?
— Коловращение жизни…
— Не врать!
— Подлинно вам излагаю, коловращение жизни… Будучи приказчиком у купца первой гильдии Пеструхина, знаючи французское наречие ввиду обширных и долгих связей хозяина с Францией, в Париж его степенство сопровождаючи…
— Ну, а дальше? Как ухитрился из приказчиков в тайные агенты перепрыгнуть? Отвечать, мошкара! — Бестужев встряхнул пленника. И вспомнил Мигулю. — Иначе я тебе, гипотенуза, устрою такой категорический императив! Чистой воды дифференциал!
— Человек слаб, ваше высокоблагородие, а грех сладок… Так уж вышло, что в один несчастный день заимствовал я у купца некую сумму денег и, как бы это выразиться, затерялся в безвестности… Здесь паспортов не особенно и требуют, прожить можно, ежели потихонечку… Думал в Италию перебраться, там вечное лето стоит, народ легкий, девки, говорят, красивейшие… жизнь дешевая… только как-то так оно вышло, что денежки размотались… На мою удачу, пересекла меня Фортуна с Сергеем Филипповичем, а тот отвел к Аркадию Михайловичу… Они, Аркадий Михайлович, к делу и пристроили, обещали за безупречную службу казус с пеструхинскими денежками совершенно предать забвению, помочь в Россию вернуться незапятнанным и избавленным от уголовного преследования… Вот и служу полтора годика, как одна копеечка, нареканий не было-с, хоть Аркадия Михайловича, хоть Сергея Филипповича спросите! Исключительно в целях заботы о вас всё! Мало ли… Революционеры кишмя кишат, полиции не опасаясь нисколечко…
Бестужев уже утратил всякий интерес к этому субъекту: ну что тут могло быть интересного? Подтвердилось одно из соображений, и только. Строго говоря, упрекнуть Гартунга не в чем — такое поведение вполне может считаться исключительно проявлением заботы о важном петербургском визитере…
— Ладно, — сказал Бестужев. — Помолись своему ангелу-хранителю, что испугом отделался. Только запомни накрепко, амплитуда ты трахейная: если пискнешь хоть словечко что Аркадию Михайловичу, что Сергею Филипповичу об этом происшествии и нашем разговоре… Мало того, что вовек тебе более России не видать — лично прослежу, чтобы тебя, поганца, французская полиция за кражу денег хозяйских законопатила на здешнюю каторгу, откуда тебе уже в жизни не выйти… Уяснил? Аркадий Михайлович, спору нет, человек влиятельный, только я-то, голуба моя, из самого Петербурга, из знаменитого здания, которое сотней таких вот Аркадиев Михайловичей командует, как унтерами…
— Нешто мы не понимаем? Все будет в лучшем виде, ни одна живая душа… Рад стараться, ваше высокоблагородие!
— Ну и отлично, — сказал Бестужев. — Что стоишь? Карабкайся на козлы, и поехали. Время позднее, порядочным людям спать пора. Прямиком на мою парижскую квартиру…
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ПАРИЖСКИЕ БУДНИ
Парижский рассвет ничуть не походил на сероватые петербургские или ничем не примечательные, хотя и не лишенные красоты венские — необычный он был какой-то, акварельный, игравший загадочными и неожиданными оттенками. Вот только любоваться этим было некогда — события разворачивались…
Ламорисьер, стоявший посреди небольшого кафе, — где, не спрашивая поднятого с постели хозяина, устроил нечто вроде штаба, очень уж местечко было удобное — обвел всех присутствующих своим знаменитым тяжелым взглядом, к коему Бестужев уже успел привыкнуть. Насупясь и нахмурясь, произнес:
— Ситуация следующая, господа мои… Консьержка — баба, сразу видно, хитрющая, пробы негде ставить. Но соображает, что с нами ссориться как-то не с руки, боком выйдет… Клянется и божится, что вчера вечером в квартиру приехал хозяин еще с тремя незнакомцами, за ними внесли два больших ящика. По описанию внешности определить трудно, с кем мы имеем дело — но наверняка с нашими друзьями, изменившими внешность, как они это порой практикуют. С того времени, как мы установили наблюдение, никто из подходящих под описание дома не покидал — ни через парадное, ни через черный ход. Из дома вообще никто не выходил. — Он покосился даже не на Ксавье, а в его сторону: — У господина инспектора найдутся какие-нибудь ценные замечания по ситуации?
— Нет, — кратко и хладнокровно ответил Ксавье.
— Ну и прекрасно, — усмехнулся Ламорисьер. — Мои парни, надежности ради, порасспросили и жителей близлежащих домов — никто не видел на улице людей, выносивших тяжелые ящики. Так что птички, я полагаю, в гнездышке.
Бестужев подумал: меж тем моментом, когда Гравашоль с сообщниками вошли в квартиру и тем, когда за домом было установлено плотнейшее наружное наблюдение, прошло не менее полутора часов, а то и все два… Два часа темного ночного времени — к тому же жители близлежащих домов, в спешном порядке поднятые с постелей буквально четверть часа назад, этой ночью все поголовно почивали без задних ног: район не особенно и фешенебельный, приют мирных рантье, мелких чиновников и тому подобной публики, у коей нет привычки развлекаться по ночам. Ночью квартал затихает…