Когда утки в поре
Шрифт:
— Я думал, вы вдвое больше набили, — холодно заметил Анатолий Иванович.
— Ничего, отыграюсь на вечерней зорьке, — самоуверенно сказал я.
Но с вечерней зорьки, я вернулся пустым: не было ни одной подсадки. На базе царило легкое оживление: не зря вездеход прокатился в Тюревище. Мы уже не застали пирушки. Несколько служащих базы вместе с охотниками распивали в столовой чай из огромного голубого чайника. Анатолий Иванович подсел к ним.
Когда я, умывшись и переодевшись, вернулся в столовую, Анатолий Иванович спорил о чем-то с дородным, багроволицым, седовласым охотником в замшевой курточке на молниях.
— Как хотите, — говорил охотник сытым голосом, — а не верится мне, что ваша жена так мало заработала!
— Почему мало! Она еще выговор заработала, чтоб не ленилась.
Я догадался, что речь шла о делах колхозных.
— Как же вы прожили зиму?
— Так вот и прожили! — отрезал Анатолий Иванович.
— Небось, рыбкой пробавлялся? — высказал предположение Болотов.
— Не особо, — сказал Анатолий Иванович. — На Озерке вовсе ловля была запрещена.
— Наконец-то взялись за охрану рыбных богатств! — обрадовался седовласый.
— Взялись, да не с того конца, — спокойно сказал Анатолий Иванович. — Невозможно, сколько рыбы подо льдом задохлось.
— Это почему же?
— Мы, когда ловим, шурфы во льду пробиваем, ну, рыба и дышит. А еще: часть выловим, тогда остальной кислороду хватает.
— Точно! — подтверждает Болотов.
— Но надо же бороться с браконьерством!
— Обязательно, — наклонил голову Анатолий Иванович. — Того, который запретил рыбалить на Озерке, надо поймать и за решетку…
— Чего ловить-то? — вмешался старший егерь Беликов. — Небось, в Москве, в кожаном кресле сидит.
— Тогда его не поймаешь, — заключил Анатолий Иванович.
— Ну, знаете, вы слишком мрачно смотрите на вещи! — Охотник в замшевой куртке начинал злиться.
— А я не смотрю на вещи, — невозмутимо отозвался Анатолий Иванович. — Кой толк?
— Не робей, воробей! — засмеялся Егор Беликов. — Мы еще увидим небо в алмазах!
— Небо что, — отозвался Анатолий Иванович, — там полный порядок.
— Ничего, наладится ваша жизнь, — наставительно сказал дородный охотник. — Не все сразу, временные затруднения.
— А я на свою жизнь не жалуюсь, — вызывающе перебил Анатолий Иванович. — И ни на какую другую не променяю. Я, может, лучше вашего жизнь прожил. Я всегда был с водой и деревьями, со всякой птицей, рыбой, зверьем и со своей душой, коли она есть…
Понял ли охотник в замшевой куртке, что в этом споре ему не выиграть, но только он поднялся, наигранно сладко потянулся до хруста позвонков.
— Хорошо с вами, да перед зорькой не мешает всхрапнуть. — И он вразвалку вышел из столовой.
— Подстрелил он чего? — спросил Анатолий Иванович Беликова.
— Вроде бы матерого, только не нашли его…
— И не ищите: он матерого в уме подстрелил.
— Чего ты с ним сцепился? — спросил Болотов.
— А что он из меня придурка делает? Я морс из соплей сроду не потреблял. Терпеть не люблю этих городских, что мужичку сочувствуют…
— Утешающий господин, в рот ему дышло! — в тон Анатолию Ивановичу сказал Егор. Беликов, нахмурив толстые черные брови.
Я спросил Болотова, не видел ли он моего рыжебородого приятеля.
— Как же! — усмехнулся Болотов.
— Он что, охотился?
— Да, на кухне.
Ночью на базу прибыли два автобуса с охотниками, и на утренней зорьке мы с трудом отыскали свободный шалаш. Еще в темноте озеро озарилось вспышками выстрелов, но Анатолий Иванович скептически отнесся к этой жаркой пальбе.
— Балуются, порох тратят, не слыхать уток-то…
А он слышал даже пролет одинокого чирка в вышине.
Рассвет пришел навалом. Разом, без всякой постепенности, все вокруг загорелось, заблистало, вызолотилось, будто не с востока, а с четырех сторон света взошло по солнцу. Нестерпимо засверкала вода перед шалашом, и огнисто вспыхнула неподалеку от подсадной красно-коричневая голова селезня-белобрюшка. Похоже, что он прилетел еще затемно. Я долго целил в его жаркую, фазаньи цветастую красоту. Мушка ружья перебегала с белого надглазного пятнышка на кирпичную шейку, на серую, рябистую полоску, отделяющую шейку от зоба, на светло-багряный зоб. Дробь легла точно по цели.
Больше подсадок не было. Лишь крупный матерый селезень вмиг налетел на подсадную, уже наизготове, потоптал и ушел под ее прикрытием, низким, косым полетом…
Оставалось еще две зари, вечерняя и утренняя, — и конец охотничьему сезону! Анатолий Иванович предложил перебраться к нему, в Подсвятье, — поохотиться на Озерке. Оно тоже принадлежало охотхозяйству, но туда никто не ездит: уж больно далеко от базы. Я с радостью согласился. Не люблю, когда охота превращается в массовку, да и хотелось взглянуть на Подсвятье.
Нужно было договориться с рыжебородым. Теперь-то я знал, где его найти.
На крыльце кухни, перекинув через плечо суровое полотенце, мой друг старательно вытирал обеденные тарелки. Я сказал ему о предложении Анатолия Ивановича. Он промолчал, тарелка чуть повизгивала под нажимом его пальцев.
— Так поедешь?
Он предупреждающе округлил глаза, Из кухни вышла Глаша с горкой мокрых тарелок. Она глянула на меня исподлобья, поставила горку на колченогий столик, а сухие тарелки забрала с собой.
— Не поеду я, — решительно сказал приятель. — У меня тут дела…
— Я думал, у нас одно дело — охота. Ну да как знаешь… Ты хоть подкинешь меня до Ялмонти?
— Можно…
— А приедешь за мной послезавтра утром?
— Ну приеду, — неохотно отозвался приятель.
Анатолий Иванович на челноке попал к Ялмонти раньше нас. Мы опять битый час проторчали в той же луже у моста. Неглубокая, неширокая, с довольно твердым дном, она срабатывала как капкан, хватая в последний момент задние колеса и стремительно всасывая машину в себя. Вытащил нас шальной грузовик, случайно оказавшийся на трассе в праздничный день.