Клинопись
Шрифт:
Бок о бок с европейцем ехал черный как ночь исполин. Видимо, это был и вовсе не человек. Как сын, рожденный женщиной, мог обладать столь темной кожей? И еще на исполине почти не было одежды. Его срам едва-едва прикрывала набедренная повязка, сделанная из шкуры нездешнего зверя, а поджарый торс крест-накрест опоясывали сыромятные ремни. На ремнях звенело в такт лошадиным шагам оружие: два клинка, два пистолета, топор с лезвием причудливой формы и карабин английского производства.
Три пути, ведущие в Пиджент, сливались на базарной площади. Здесь же слился в единое целое отряд загадочного европейца. Три дюжины пустынных странников – такими силами можно было при необходимости штурмовать гарнизон Краюхина. Три дюжины лихих клинков – слишком много для такого крошечного городка, как Пиджент.
Покупатели давно покинули базар. Разошлись уже по домам местные лавочники. Только заезжие торговцы пировали в тесном кружке, разложив снедь на одном из прилавков, да у белой стены новой почты засиделись за кальяном трое невозмутимых аксакалов.
Европеец подвел отряд к старикам. Те так же отрешенно, как и за минуту до того, пустили по кругу узорчатый мундштук. В воздухе возле них отчетливо пахло анашой. Европеец заговорил. Как и следовало ожидать, такое наречие зазвучало в Пидженте впервые, и никто из аксакалов не понял ни слова. Тогда из строя странников выехал туркмен в полосатом халате и тюбетейке.
– Мой господин спрашивает: кито в этом городе главный, да?
Один из аксакалов поднял на туркмена мутные глаза.
– Давно-о-о здесь сидим! – ответил он и захихикал.
Верещагин отдыхал в саду. Он лежал на тахте, в его руках была гитара. Рядом на столике дымила полная окурков пепельница и медленно нагревался ополовиненный графинчик со «смирновкой».
Подействовал на душу офицера своей музыкой длинноволосый юнец с патефоном, захотелось и Верещагину сочинить что-нибудь… романсик какой-нибудь на модных аккордах выдумать. Чтобы в нем и о любви, и о разлуке спето было, чтобы об удаче и об этих далеких от милого сердцу севера краях куплеты звучали. Он уже было подобрал гармонию, когда его прервал взбудораженный Кахи. Мальчишка без спросу ворвался в сад Верещагина, тараторя на ходу:
– Господин капитан! Какие-то люди приехали из пустыни, у них много оружия, господин капитан! Они спрашивают у аксакалов, кто у нас в городе старший, а у тех что ни спроси, до утра хихикать будут!..
Верещагин встрепенулся:
– Это не Абдулла?
– Не, я их здесь не видел ни разу. Совсем незнакомые, господин капитан, совсем чужие! – поспешил ответить Кахи. – И с ними черный дэв с белыми зубами приехал!
«Неужели Кара-Черкез перехитрил Краюхина, ушел от облавы и прорвался в Пиджент?»
Верещагин вскочил на ноги. Кахи помог ему натянуть сапоги. Да-с, не понос, так золотуха… Предположение о визите Кара-Черкеза показалось Верещагину единственно верным. И потому он испугался.
– Какой шайт… тьфу ты! черт принес их нам на голову! – пробормотал Верещагин. В чем был – в белой домашней рубахе и синих форменных брюках с лампасами – он выскочил на улицу. Сунул перед этим за пояс наган, хотя если в Пиджент пожаловал Кара-Черкез…
Кара-Черкез – это серьезно. Куда серьезней, чем Абдулла.
Он помчался вдоль пустынных улиц. Вперед, по шаткому деревянному мостику через арык. «Скорее, ваше благородие!» – подгонял он сам себя. Вперед, мимо мечети, через сгущающийся сумрак, под аккомпанемент цикад; вперед, мимо прокаженного дервиша, пробравшегося-таки в город, к зажатому двухэтажными постройками устью входа на базарную площадь.
А на базаре вовсю хозяйничали незнакомцы. Среди драных халатов странников выделялась мускулистая фигура исполинского негра. Людей этой расы в здешних краях отродясь не видели, поэтому неудивительно, что мальчик принял африканца за пустынного демона-дэва. Африканец ехал верхом на гнедой кобыле и был непристойно, как посчитали бы здешние блюстители морали, наг.
Испуганные торговцы вяло защищали свое добро. Они наверняка успели триста раз пожалеть, что не убрались с рынка вместе с местными в то время, когда отсюда ушли последние покупатели. Теперь же заезжих охотников за прибылью шутливо и беззлобно грабили охотники на двуногую добычу. Где-то на другой стороне рыночной площади раздался звон разбивающегося стекла. И следом – женский вопль…
«Нет, не Кара-Черкез, – понял Верещагин, – как бы не хуже…»
Он вынул пистолет и, мысленно перекрестившись, пальнул в воздух.
– Кто здесь искал главного? – проревел он. – Я – капитан Павел Верещагин! И я отвечаю за порядок!
За порядок в городке и окрестностях отвечал Краюхин… только зачем заезжим бандитам знать все нюансы?
Но на него уже глядели. Мгновение – и вот его уже теснят лошадьми и вокруг клацают затворы винтовок.
– Кто здесь хотел говорить? – вновь спросил Верещагин. Прозвучало это грозно и убедительно.
Всадники расступились, навстречу таможеннику выехал европеец. Он смерил Верещагина долгим взглядом и заговорил на фарси, обращаясь к одному из бандитов:
– Муса, спроси этого усатого кабана о караване. Если он ничего не знает – пристрели. Он меня раздражает.
Верещагин поспешил взять быка за рога. На фарси он говорил бегло, вопрос сам сорвался с языка:
– Скажи, кто ты и что здесь забыл?
Европеец рассмеялся.
– Мне нравится этот русский! – выкрикнул он, обращаясь к спутникам. – Но вопрос все же задам я, – он едва заметно наклонился вперед. – Видел ли ты здесь караван некоего Абдуллы, почтенный… э-э-э… Па-вел?
– Видел, – ответил Верещагин. – Он ушел из Пиджента.
Белокожий незнакомец нахмурился. Надул заросшие недельной щетиной щеки.
– Врешь, русский! Следы каравана вели в одну сторону… Абдулла еще здесь!
– Тогда или ищи его сам, или убирайся! – отрезал Верещагин. – Но безобразия чинить в городе я не позволю никому!
Главарь глубокомысленно закивал. Мол, боюсь-боюсь!
– Ты, хранитель порядка, напрасно покрываешь Абдуллу, – сказал он, не сводя с Верещагина пристального взгляда. – Абдулла – вор и мошенник.
– А чем лучше ты? Человек, пришедший из пустыни, не назвавший своего имени, говорящий на чужом здесь языке?