Клетка для лжецов

“Живем, покуда храним. Храним, покуда живем”

Девиз дома Фелиссен, Ас-Тесвас

Сколько себя помнила, она всегда отзывалась на кличку Лоло. А помнила она себя лет с трех — у Лоло была отличная память. Другое дело, что так ее называли не все — в основном лишь те, кто был с ней рядом каждый день: гувернантка Акси, ее дочь Тэла и бабушка. Родители же больше предпочитали звать девочку по имени. Сразу видно — скучные взрослые. Хотя Акси тоже была взрослой. И бабушка…

Может, дело было вовсе не во взрослости? Раньше Лоло об этом не задумывалась.

А сейчас, кажется, в самый неподходящий для этого момент — вдруг взяла и задумалась.

Она бы даже спросила об этом у бабушки, но та сейчас была занята: стояла в дверях ее захламленной игровой комнаты и что-то строго выговаривала отцу. Лоло не слушала их разговор — по крайней мере, сначала. Это уже позже, когда она заметила вкрадчивый тон взрослых, их испуганные взгляды по сторонам и резкие, разрезающие тишину голоса, ей стало по-настоящему интересно. Ведь всегда хочется знать, что имеют в виду родители, когда говорят “это взрослые дела”.

—Это ты привел их в наш дом! —Бабушка, ни на шутку разозленная, даже позабыла про все свои манеры и “дворянское воспитание”, как она его называла, и ткнула отцу пальцем в грудь, —Ты и выпроваживай! Чтобы духу их не было в моем доме!

—Мам, я обещаю, я клянусь… —Папа поднял на бабушку почти заплаканные глаза, —Это был последний раз. Нужно просто отдать им, что они хотят…

—Отдать!? —Бабушка почти кричала, —И что же из нашего хранилища им можно отдать?

—Да любую безделицу! —Отец попытался перешагнуть через порог, но бабушка преградила ему путь, —Любой хлам этих Древних!

Рука его устремилась в указательном жесте куда-то за спину Лоло. Так как девочка упорно делала вид, что не подслушивает, оборачиваться она не стала. Собственная игровая и так была ей прекрасно знакома. Папа показывал на странную лампу, стоящую в углу. Если верить рассказам бабушки, у Древних она работала без проводов и электричества и светила так ярко, что с легкостью бы заменила десяток уличных фонарей. По мнению Лоло, такое чудо было больше похоже на сказку — тем более, что лампу на ее памяти ни разу не зажигали.

—Да как ты смеешь!? —В голосе бабушки послышались визгливые нотки, —Ты хоть представляешь, какую историческую ценность ты собираешься отдать простым головорезам!?

—В том-то и дело, что историческую! Всего-навсего бесполезный хлам, ставший мусором после Предела!

—Вон отсюда, —Голос бабушки вдруг стал тихим, но настолько твердым, что Лоло едва его узнала, —Расплачивайся с ними чем хочешь, но если хоть одна вещь из моего дома пропадет, я лично предам тебя суду за уничтожение Древности.

Лоло еще никогда не видела отца таким потерянным. Вообще-то, сколько она себя помнила, он всегда был человеком легким и веселым — голос его день и ночь разносился по всему дому, а с губ никогда не сходила улыбка.

Таким она его и запомнила — вечно улыбающимся краснолицым человеком с тонкими, изящно подкрученными темными усами и в костюме, что всегда казался чуть коротковат и маловат.

Но сегодня он был совершенно другим — испуганной тенью самого себя, неуверенным, потерянным сыном своей твердой непреклонной матери. Лоло могла лишь предполагать, что виной всему его “игры”, потому как ей, всего-навсего ребенку, не рассказывали о том, что отец “влез в кучу долгов и связался с какими-то проходимцами”. Все это девочка знала лишь потому, что любила подслушивать — особенно, когда взрослые собирались в гостиной у камина, и женские голоса — мамы и бабушки — звучали громче и отчетливей мужского, неизменно лепечущего какие-то оправдания. Обычно, после этих бесед бабушка закрывала лицо руками, бормотала что-то вроде “это я виновата, что упустила тебя” и запиралась у себя в комнате на весь остаток дня.

Но сегодня все было серьезней, чем обычно. Папа не просто снова “влез в долги” — он ждал каких-то людей, видимо, тех самых “проходимцев” и хотел отдать им… Древности!

Он не мог не знать, что для бабушки не было ничего важнее Древностей. Глаза ее загорались огнем, а лицо озарялось улыбкой, когда Лоло спрашивала у нее про эти странные вещи из причудливого материала под названием “пластик”. Стекло, железо, дерево, камень — все это было знакомо девочке, но пластик… Странная легкая штука любого цвета, вездесущая, ломкая и удобная одновременно — она была почти в каждой вещи Древних. Даже странно, что они не строили из него дома…

Впрочем, Лоло так мало знала о них, что не могла говорить наверняка. А вот бабушка — она знала о них все, словно собственными глазами видела их погибший мир.

—Я уж думала, что я последняя из настоящих Фелиссенов, —С облегчением улыбалась она каждый раз, когда замечала неподдельный интерес внучки к Древностям, —А оказалось, что ты пошла в меня, а не в отца.

Поэтому сейчас, несмотря на всю жалость к отцу, Лоло чувствовала правоту бабушки. Никакие долги не могли стоить тех вещей, что хранились в их доме. И никакие “проходимцы” не имели права их забирать.

Бабушка захлопнула дверь прямо перед папиным лицом, и, тяжело вздохнув, прижалась к дверному косяку и осела на пол. Она закрыла лицо руками и всхлипнула, словно от слез.

Лоло всего пару раз видела ее плачущей — и плакала бабушка исключительно после ссор с папой. Даже причина этих ссор всегда была одна и та же: Древности. “Ты давным-давно распродал бы величайшие ценности человечества за бесценок, чтобы прогулять и проиграть эти деньги за ночь!” — в сердцах кричала ему бабушка, и, если раньше Лоло не воспринимала эти слова всерьез, то сейчас она поняла, что так оно и было.

Оставив часы, механизм работы которых девочка тщетно пыталась постичь, она поднялась с ковра, на котором сидела, и тихонько подкралась к плачущей бабушке.

—Не надо, ба, —Лоло тихонько осторожно ее за плечо, —Не плачь.

Отняв дрожащие руки от лица, бабушка пристально посмотрела на нее покрасневшими заплаканными глазами. По виду ее растрепавшейся прически можно было понять, насколько не заботил ее сейчас внешний вид, о котором обыкновенно бабушка пеклась почти так же сильно, как о Древностях.