Чтение онлайн

Когда взводному что-нибудь написать: "Ребята, у кого есть карандаш?" Молчание. Проходит полминуты. — "Ребята, у кого есть карандаш?" Молчание, потому что он карандаши зажиливает, домой отправляет — там у него дети учатся. — "Фурсов!" — "Я!" — "На носках! Боевая задача: найти карандаш." Фурсов: — "Ребята, у кого есть карандаш?" — "Мы неграмотные," — голос с верхних нар.

Поговорка "Беглый огонь, один патрон" привилась со времени галицийского отступления.

У ефрейтора Коротина — баба. Приходит. Лицо бледное. Брови будто проведены тонкой кистью, обмакнутой в китайскую тушь. Что редко бывает: женщина не прилипла, не виснет, не влипается, а все кружится около него, приникает, но не впилась клещом. — "Коротин, нескромный вопрос: жена?" — "Нет, так приблудилась бабенка." — "Мужняя жена?" — "Нет, солдатка. Мужа у ей в Августовском лесу пришпилило". — "Как пришпилило?" — "Мы отходили. Лес — мачтовый. Лежишь за деревом. А он снарядами лес как машинкой стрижет. Сосны вершину срезало. Она, как оперенная стрелка, концом вниз пала и приколола его к земле. Насквозь пробила. Я ей и рассказал про мужа. Мы с ним рядком за той сосной лежали. Одного взвода. А губерний разных." — "Что же у ней — дети?" — Неохотно: "Не знаю. Сказывает, что нет."

Все забыто. И никакой боли. Так легко, вероятно, мертвому, если только мертвому дано это счастье последнего успокоения. Если нет — жестоко. У покойников всегда такие мирные лица. Никогда не видал с гримасой мучений. А какие бывают!

Вот если с неба падет оперенная стрела и неловко, не сразу к земле приколет. И вертись на булавке, пока не сдохнешь.

Всем легко. О доме забываем. Писем не ждем. И мало кто пишет. Там дома, вероятно, какое от этого беспокойство!

Коротин говорит: "Потом опять скушно станет. Еще как!

Бег начинается с полминуты. Первая полминута ужасна. Ведь я не бегал вот уж сколько лет. Разве иногда трусцой пять сажен к трамваю. Торт Пралинэ упал. Прапорщик подошел: — "Что лежите?" — "Так точно, ваше благородие, лежу!" — "Ну, лежите."

Потом минута и постепенно до пяти минут. Втягивают в бег дней десять. Иванов в четвертом взводе на девятом дне свалился и горлом кровь.

.

Возвращаемся с занятий. Поем: "Вы послушайте, ребята, мы вам песенку споем." Устали. Поем, словно нищего… тянем. "Пой веселее!" — "Эх, да мы три года прослужили, ни о чем мы не тужили…" — "Не все поют. Рота, стой!" — "Кругом! Бегом марш!" Оттепель. Грязь развезло. Выдергиваешь ноги, — бутылку откупориваешь. "Рота, стой!" — "Кругом! Шагом марш! Песню". Как грянули: "Стал четвертый наставать, стали думать и гадать…"

.

К цейхгаузу подвезли воз прелых шинелей. Снимают пластами. Как снимут: пар идет от воза, как от гниющего назьма. Шинели и впрямь горят — руку жжет. Где это их гноили? Попробовал край: ползет сукно, как марля. Шинели ношеные, надо полагать с фронта. Из кармана одной выпала бумажка. — "Не деньги ль." "Эва, там уж все перетрясли. Я раз ножик нашел!" — "Письмо." Кинул. Ветер подхватил и погнал по земле письмо. Я поднял. Почерк женский. С милыми ошибками. "Ты взял себе на память платок порванный и худой. Я бы дала тебе хороший."

Вчера после поверки подпрапорщик Сигов (контр-разведка) кричал: "Командир особого взвода в канцелярию". После обеда всю роту выгнали на двор — кроме отдельного взвода. К отдельному взводу ротный держал речь. Объяснял, что отдельному взводу быть может вскоре придется охранять порядок от злоумышленников. Отдельному взводу выданы боевые патроны по тридцати штук на винтовку и по пятидесяти на револьвер. Вечером после поверки в уголку у взводного разговор у кадровых промеж себя: — "Ну, что ж, если скомандует стрелять — у меня только одним патроном меньше останется — только и всего." — "Нет, уж если так, то не один, а три: всем им троим по пуле."

В нашей кухне — три котла емкостью примерно в 50 ведер каждый. Приволокли из склада со двора десять мешков картошки. Вывалили на пол. Картофель с землей, много гнили, проросший. "Чисть!" — "У меня нет ножа." "Найди!" Вокруг кучи на корточках уселись двенадцать человек. — "Куда чищеный?" — "Да все туда же". — "Вали на пол в кучу." Кашевар сидит вверху на обмуровке котлов, как на троне, попыхивает трубочкой и командует нами. Ему на верху тепло. А по полу внизу от двери мороз. Сок картофельный объедает руки. Пальцы леденеют. Медленно растет рядом с грязной — горка тоже грязной чищенной картошки. — "Мой картошку!" — "В чем?" — "Не видишь, бадья." — "Да в ней помои." — "Вылей." От помойной бадьи пахнет сладковатой тошнотой, сколько ее ни окатывай под краном. Вымыли. Вали в котел! Кати тары с рыбой! Прикатили. Кашевар сходит с трона и вышибает днище у бочки. Захватил рыбешку за осклизлую голову, хотел поднять, понюхать. Голова рыбки оторвалась. Кашевар злобно плюнул в бочку: — "Ну и рыбу ставят…" — "Разь можно в пищу плевать?" — "Хуже не будет, хоть… в нее. Вали в котел." — "Мыть не надо?" — "Мы-ыть!? Одни кости останутся!" Лук: "Перьев не снимай". Перец целый мешок стручкового перца. Поравняли по котлам. — "Крупу сюда на помост клади." Сделано. — "Носи дров." — "Наливай воды в котлы." — "Мети пол." "Посыпь пол песком." — "Ступай спать." Идем в роту. Три часа ночи. Через час разбудят полы мыть: "Двенадцатая, вставай!"

Навстречу роте крестьянский обоз. На первом возу молодица — в новеньком полушубке, в ярком платке. — "Сворачивай. Не видишь, рота идет?" — "Сам сворачивай. Военный обоз идет". И не смотрит. Воз прямо на солдат. — "Прими влево, ребята, — реквизованный овес везут." Принимаем в сторону. На увязанных возах — мальчишки, бабы, старики. — "Дед, какого года?" — "А я забыл." — "Вспоминай, скоро и тебе итти."

Вторник. Посылка из Москвы: серая ртутная мазь против вшей, немного сахару, конфекты и печенье. Ко вшам я уже привык. А конфекты — это хорошо.

Перец. Каждую бабу на улице взором оглаживаешь. В теле ощущение легкости. И памяти нет о том, что — песок и надо бы пить щелочную воду.

Кусок черного хлеба с солью, жиденький чай с куском сахару в день, две ложки "горяченького супчику", ложка каши. С сахаром беда: никак не могу ввести себя в норму шесть золотников. Впрочем, Фурсов утешает: "для вас сахар будет."