Чтение онлайн

Верно, плыли. Приставать, правда, на этот раз не собирались. Червлёный грудастый корабль с лебединой шеей шёл нарыском [20] вниз по течению, держась близ левого берега, где Вытекла была особенно глубока. Обратным, стало быть, путём: из грек в варяги. Кудыка выбрался на край пристани и оказался в трёх переплёвах от крутой червлёной боковины судна.

— Здорово ли плавали, гости заморские?

Из слаженного на корме чердака выглянул чёрный вертлявый грек. Зябко кутаясь в беличью шубу, вгляделся, заулыбался.

— А, Кудика? Здорово-здорово… — прощебетал он, смешно выговаривая слова.

Гладкая пологая волна лениво доколебнулась до берега. Над водой курился парок. Корабль плыл — как в лебяжьем пуху.

— Поздненько вы сегодня, — заметил Кудыка и двинулся вниз по пристани, стараясь держаться вровень с кормой. — Тоже, небось, солнышка дожидались?

Грек закатил глаза, вскинул плечи, поцокал языком.

— И сто это у вас не поймёс ницего? — посетовал он. — Днём — ноць, ноцью — день…

— А у вас так не бывает? — полюбопытствовал Кудыка.

— Не-ет, не бывает… Всё по цасам. — И грек как бы в доказательство извлёк из шубы серебряный предмет с цифирью и стрелками. Кудыка аж крякнул от зависти. Вот ведь делать наловчились — в руке умещается…

Хотел было спросить, как же это так получается, что солнце на всех одно, а восходит по-разному, но тут из чердака на корме ступил на палубу огромный белоглазый варяг с важным неподвижным лицом закоренелого самородного дурака. Этот был в подбитом мехом плаще поверх заиндевевших доспехов.

— Глюпый нарот, — надменно глядя на Кудыку, молвил он и отвернул ряшку.

— А кому это вы такое везёте? — поспешил тот заговорить о чём-нибудь другом.

На носу, прихваченная верёвками, громоздилась часть какой-то сложной, видать, махины. [21] Разглядеть её поподробнее Кудыка так и не успел.

— Князю васэму, Долбосвяту, — любезно известил грек.

— Я те дам Долбосвята! — осерчал древорез. — Столпосвяту, а не Долбосвяту!..

Но тут пристань кончилась. Кудыка недовольно посмотрел на удаляющуюся высокую корму и, сердито ворча, пошёл обратно.

До кружала уже было рукой подать, когда из проулка, где белыми медведями [22] лежали огромные сугробы, навстречу Кудыке, тоже опираясь на кол, выбрался синеглазый красавец Докука. Полушубок, несмотря на мороз, как всегда, распахнут на широкой груди, русая бородка задорно приподнята.

— Гляди-ка, жив! — подивился Кудыка, мигом перестав ворчать. — А я уж думал, поймали тебя вчера… Ты не в кружало?

— В кружало, — с достоинством сказал Докука и, оглянувшись, озабоченно понизил голос: — А кто ловил-то?..

— Да все кому не лень!

Оба двинулись в одну сторону, еле умещаясь вдвоём на узко протоптанной тропке. Кудыку разбирало любопытство.

— Как же ты их обморочил-то?

— А я дома не ночевал, — беспечно ответил Докука.

— Где ж ты был?

Красавец ухмыльнулся.

— Так тебе всё и скажи…

— Да-а… — с некоторой завистью протянул Кудыка. — Верно говорят: в чужую жену бес ложку мёда кладёт… Но, кабы не суматоха вчерашняя, ох, брат, туго бы тебе пришлось…

— Что за суматоха? — не понял Докука.

Кудыка даже остановился.

— Так ты что? Ничего ещё не знаешь?

— Да я же только проснулся, — пояснил тот.

— Ну ты прямо как боярин спишь… — только и смог вымолвить Кудыка. — Чуть конец света не проспал!.. Солнышко-то! На полдня, почитай, запоздало! А поднялось — смотрим: мать честная! Опять чётное!..

Докука недоверчиво запрокинул голову и прищурился. Однако днём пятен на солнышке не разглядишь.

— Ладно врать-то… — буркнул он сердито.

— Да чтоб мне печкой подавиться! — поклялся в запальчивости Кудыка. — А не веришь — давай людей спросим!..

Людей поблизости было двое. У ворот кружала стояли и орали друг на друга Плоскыня и Шумок. Глоткой Шумок был посильнее, зато в руках у Плоскыни имелся кол, которым он вот уже несколько раз на Шумка замахивался.

— Волхвы позорные! — надседался Шумок, привычно пригибаясь в ожидании дрекольного тресновения. — Посох взял, оберегов на себя навешал — вот и волхв!.. О чём ни спроси — ничего не знает! Ты ему дело, а он про козу белу!..

— Ты волхвов не замай!.. — беспомощно тараща глаза, сипел Плоскыня, успевший сорвать в неравной сваре голос. На левой щеке красовались четыре глубокие запёкшиеся царапины. — Ими наше ремесло стоит! Кому мы из дерева идольцев режем?.. Кто солнышку жертвы приносит? Много мы от них зла видели? Одно добро!..

— Вот-вот! Только о своём добре и печётесь! — поддел Шумок.

Тут подошли Кудыка с Докукой.

— Добро, добро, а ноги кривы, — лениво обронил Докука, с насмешкой глядя на Шумка.

— Ноги кривы, да душа пряма! — не раздумывая, огрызнулся тот.

— Берендеи! — воззвал к спорщикам Кудыка. — Вот, понимаешь, не верит… Подтвердите, что солнышко-то наше тресветлое… того… чётное опять.

— Было оно тресветлым, — сгоряча бросил Шумок.

Древорезы опешили и воззрились на смутьяна.

— А… какое ж оно, по-твоему?

Шумок зловеще ухмыльнулся.

— А сами сочтите… Нечётное — раз. Чётное — два. Где ж тресветлое-то? Двусветлое получается. Волхвы вам голову морочат, а вы и верите! Эх!.. Правда-то, она, видать, прежде нас померла…

— Ну ты не больно-то умничай! — обиделся Плоскыня. — Умней тебя в прорубь летали!.. И ничего. Только булькнули…

— А хоть бы и в прорубь! — отвечал ему бесстрашный Шумок. — За правду-то!..

— Ну, до правды, брат, не докопаешься, — примирительно заметил Кудыка.