Чтение онлайн

– На заимке дохлой рыбой смердит. И шкурами. Дохлыми.

– В усадьбе. И следы в усадьбу ведут.

Но Георгия не заинтересовали эти вонючие версии. Да и бабы вопреки всяким ужасам не выглядели смертельно напуганными.

– А они баб не трогают. Только мужиков, – словно комментируя данное наблюдение, сказала одна из них.

– Вон твой как раз тащится, лыку не вяжет от страха. А ведь справный был мужик.

– Справный. У справных мужиков бабы всегда затюканные. Я затюканная, по-твоему, да?

От справной жизни у мужика остался городской пиджак, накинутый на голое тело. Из кармана торчала бутыль – как атрибут жизни пропащей, нынешней. Карман приходилось придерживать, чтобы пиджак не съезжал. Горло бутыли было закупорено деревянной затычкой. Кроме того, на лице мужика прочно застыла гримаса брезгливости, словно его однажды передернуло от отвращения к жизни, да так и оставило. Приближаясь, он всё что-то бубнил неразборчиво, бия себя правой рукой в грудь, и лишь в конце неожиданно внятно молвил:

– Как хотите, а я отсюда долой. В Кострому… Му… Понял? – Он выдернул пробку и хлебосольно ткнул бутылью в Георгия. – Ну?

Дом, что стоял за спиной, смутно тревожил. Словно взгляд в спину. Нельзя оставлять за спиной подозрительных помещений. Он вошел в сельсовет.

Первое, что бросалось в глаза, – остатки вчерашней еды. На полу, под перевернутым столом, на подоконнике. Почти половину пола занимал опрокинутый канцелярский шкаф – паутиной кверху, лицом вниз. На стене, в том месте, где он стоял, – квадрат пыли. Крови нет. Тихо, невероятно тихо внутри. Звуки с улицы не проникали. Только слышно, как две-три мухи жужжали над подоконником. И трупный запах присутствовал, но был едва уловим. На секунду ему почудилось, что под полом скребется что-то, но шорох не повторился. Тихо.

Соседняя комната оказалась совершенно пуста от мебели. Только к стене был прислонен портрет – очевидно, последнего императора. В паутине и патине [1] . С развороченным прицельной стрельбой августейшим лицом.

Он выглянул в окно. Мужиков собралось уже человек пятьдесят. Вполне удовлетворительное количество. Сорок семь патронов в магазине пулемета. Человек двадцать уложить можно, кучно стоят. Мужики – лицами к сельсовету. Бабы – поближе к церкви, отдельно от пьяных мужей. Баб зацепить он не хотел. Хотя и они виновны: подзадоривали, подзуживали. Покрикивали, что тащить.

Резануть прямо отсюда очередью. Три года об этой минуте мечтал, представляя в том или ином ракурсе. Варьируя детали, добавляя подробности. Предвкушая, вынашивая, лелея. Как хлынут бабы в разные стороны, вопя. Как станут валиться в пыль и друг на друга дождавшиеся воздаяния мужики. Как параллельными ручейками, под наклон, к дороге, заторопится из-под них кровь. Как накроет все это зверство истошный вопль: «Уби-и-ли!»

А потом по деревне пойти с маузером. Патронов полный подсумок, да гранаты две. Надо было их в рубашки одеть, гранаты. Больше бы сволочей зацепил. Человек тридцать пять уложить – по дюжине за каждого Воронцова. И квиты.

Однако надо им объявить, за что я сейчас их карать буду.

Он вышел на крыльцо. Гомон, галдёж, гвалт. Подтягивались припоздавшие. Стая ворон, словно чуя поживу, расселась в ветвях ветлы. Георгия, наконец, заметили и притихли, уставившись выжидательно.

Черт, с чего же начать? Слов слишком много, теснятся на выходе из гортани, какое из них первым пустить?

– Вурдалаков имать будем? – помог ему тот самый мужик, с ужимкой, что выпить ему предлагал.

– Это нас за продотряд сейчас миловать станут, – предположил другой – бритый, белесый, в полусолдатском облачении, то есть в гимнастерке и домотканых портках.

– Заодно и несдачу зерна припомнят, – сказал крайний справа. Этот был бледный, опухший, словно утопленник со дна реки. – И куда столько хлеба им? Тащат и тащат…

– Не иначе, буржуев кормить, – высказался полусолдат. – Известно, что буржуй жрать горазд, ибо руки его праздные. Тогда как самый прожорливый пролетарий столько не съест.

– Но и буржуй столько не выпьет.

– То мономахи с моголами, то советская власть.

– А теперь и призраки паразитируют.

– Так что за дело к нам, куманёк?

Дело… Дело крайне кровавое. Прошлое поворошить, вспомянуть старое. Так чтоб не только глаз, но и дух вон. Ибо невозможно такое оставлять безнаказанным. Потому что нельзя так с живыми людьми, хоть и классово чуждыми. Потому что вообще нельзя… А самое главное – гневен я. Странно, что ж это из меня слова не идут?

– …потому что врасплох, крепко выпивши. Растерялись, видать.

– Федька наш не больно-то растерялся. Даже «Вихри враждебные» было запел.

– Попробуй не запой, когда в груди сорок градусов. Я, бывает, тоже пою.

Это, верно, о продотряде они. Настроение балалаечное. Не сомневайтесь, смейтесь, это смешно. Сами-то чем не упыри, морды пухлые?

– Что ты молчишь, пришелец? Выкладывай, с чем пожаловал.

– Пришел объявить нашу вину, воитель?

Может этот, с ужимками, милейшего Викентия убивал? А тот, припухший, Валерию Александровну? В упор не пойму, что за рожи у них? Что у этого народа на роже написано? Иностранцы, чистые иностранцы. Кажется, это Достоевский про них – устами Порфирия.

Из церкви вновь показался поп, собравший народ для каких-то своих толков. Опоздал, долгогривый. Вначале, конечно, слово. И слово будет мое.

Он опустил планку, сняв затворную раму с предохранителя. Обвел глазами собравшихся, выбирая, кому умирать. Кого – в первую пулеметную очередь? В шеренге было бы аккуратней. И палачу сподручней: больше бы прихватил. Справа подушно по одному. Чтоб неповадно было. И ныне, и присно. И здесь, и окрест. Пожили, попили, попотели. Трутни-труженики, гнётом гнутые. Иль не чуете конца света? А я чую. Был мне гундосый глас.