Шрифт:
Константин Сергеевич Соловьёв
ЧАСТЬ 1
ЧАСТЬ 2
ЧАСТЬ 3
ЧАСТЬ 4
ЧАСТЬ 5
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
91
92
93
94
95
96
97
98
99
100
101
102
103
104
105
106
107
108
109
110
111
112
113
114
115
116
117
118
119
120
121
122
123
124
125
126
127
128
129
130
131
132
133
134
135
136
137
138
139
140
141
142
143
144
145
146
147
148
149
150
151
152
153
154
155
156
157
158
159
160
161
162
163
164
165
166
167
168
169
170
171
172
173
174
Константин Сергеевич Соловьёв
«Канцелярская крыса»
ЧАСТЬ 1
ДЖЕНТЛЬМЕН В САРЖЕВОМ КОСТЮМЕ
Человек может поверить в невозможное,
но никогда не поверит в неправдоподобное.
Оскар Уайлд
«Мемфида» подошла к причалу тяжело и грузно.
В ее старом и порядком проржавевшем корпусе не было изящества морской нимфы[1], скорее она напоминала уставшую и неуклюжую морскую корову, дотянувшую, наконец, до привычного стойла и удовлетворенно в нем замершую. Герти ощутил, как задрожала под ногами раскаленная палуба. Дрожь эта передалась его телу, от нее приятно и сладко заныли кости.
«Мемфида» качнулась своим неуклюжим, изъеденным океанской солью, телом. На берег, разворачиваясь, потертыми шнурками полетели швартовы.
На причале, чудом не сшибаясь друг с другом, сновали портовые рабочие — десятки гибких тел в комбинезонах цвета хаки. Они показались Герти стаей вертких дрессированных обезьян вроде тех, что карабкались по вольерам лондонского зоопарка. Суета, многоголосый хор, который решительно невозможно было разобрать на отдельные слова, мельтешение тел… Но этот хаос был упорядочен, просто по своим, непонятным новичку, законам. Не прошло и минуты, как канаты оплели швартовочные тумбы, а с бока корабля свесился длинный язык трапа.
Герти через силу сделал глубокий вдох. Приятное возбуждение сменилось приступом подавленности. Словно это не «Мемфиду», а его самого привязали к острову прочными канатами. Светло-серый сюртук из хлопчатой саржи[2] («прекрасный выбор для джентльмена в тропическом климате! Не маркая и легко дышащая ткань!») показался тяжелым и неудобным, как рыцарская кираса. Саквояж и чемодан, которые он механически продолжал сжимать в руках все то время, что швартовался корабль, делались все тяжелее с каждой секундой.
— Добро пожаловать в Новый Бангор!
Герти поспешно обернулся. Наблюдавший за швартовкой офицер шутливо отдал ему честь. На рукаве кителя мелькнул знак, кругляш и две линии под ним. Лейтенант? Сублейтенант? Герти никогда толком не разбирался в морских званиях.
— Благодарю, — пробормотал он и, не зная, что сказать еще, на всякий случай добавил, — Прекрасная, кажется, погода?
— Если верить термометру, девяносто градусов с самого утра[3]. Не завидую я здешним курам. Должно быть, они несут готовый омлет, успевай лишь подставлять тарелки…
— Жарковато, — признал Герти, обливаясь потом и оттягивая врезавшийся в шею галстук.
— Полинезия, — сказал офицер таким тоном, точно это все объясняло, — Привыкайте. Здесь такая погода царит примерно четыреста семьдесят дней в году.
— Но в году лишь триста шестьдесят пять дней.
— Только не в полинезийском, — усмехнулся офицер, — В полинезийском гораздо больше. Здесь время тянется куда дольше, чем на континенте. Тропики.
Не зная, что на это ответить, Герти огляделся.
И первое, что он вынужден был отметить, раскинувшийся в бухте Новый Бангор решительно не походил на те изображения колониальных городов, что прежде ему попадались на открытках и в газетах. Остров не окаймляли рощи кокосовых пальм и песчаные, медового цвета, пляжи. Не было видно и крытых тростником хижин, которые в представлении Герти были неотъемлемым атрибутом всякого колониального острова даже в конце девятнадцатого века. Не было даже леопардов, на которых Герти с удовольствием бы посмотрел, разумеется, в том случае, если бы эти леопарды находились на надежной привязи.