Как прое*** всё
Шрифт:
Растениям повезло, у них есть это свойство. Можно растение срубить под корень. Но если срезать одну тонкую веточку, посадить ее в землю, неделю-другую поливать – вырастет такое же растение. Более того, с точки зрения ботаники вырастет это же растение, то же самое – того же сорта и вида, и сок в нем будет течь тот же, и лист у него будет такой же, и плод. А вот если человека срубить под корень? Что с него не срезай, другого такого же человека уже не получишь. Что будет, если отрезать, к примеру, у погубленного обществом и временем писателя, скажем, у меня, руку и посадить ее в землю, и поливать водой неделю? Появится еще один, такой же писатель? Нет. Так и будет торчать из земли моя рука. Угнетающее зрелище.
Посаженная дядей Колей лоза пошла в рост с такой силой, как будто знала, что очень нужна дяде Коле, она сразу не только достигла пятого этажа, но и устремилась выше, до седьмого, и достигла бы девятого, но на восьмом лозу обрезали соседи – за то, что от пьянства погиб их сын Алеша. А в чем виноват виноград? Алеше просто надо было заметить яркий глаз паровоза, когда переходил в пьяном виде ж/д пути.
Молодая лоза доставляла неплохой урожай винограда прямо на балкон дяди Коли – это было удобно. За годы лоза стала толстая, как канат. Вот за этот живой виноградный канат и взялся дядя Гена. На одних руках поднялся вверх. На наш третий этаж. Залез на балкон. Вернулся к столу. Выпил – уже не вазу, а рюмку, и закурил. Молча.
Что там говорить – мне все понравилось. Я решил, что стану героем, когда вырасту. Надо вырасти, чтобы мочь так беспредельничать, как дядя Гена.
Он потом много раз еще приходил к нам в гости, и несколько раз его просили прыгнуть с балкона, и он это делал. Но радость с каждым разом покидала дядю Гену. Один раз он прыгнул с балкона, но моря внизу не увидел, и альбатросы не прилетели. Они почувствовали ложь. Дядя Гена перестал быть интересен альбатросам. Тогда дядя Гена ощутил одиночество. Он не стал подниматься по виноградной лозе, а вернулся с позором на лифте. И больше не прыгал с балкона. Через несколько лет он завербовался на Дальний Восток, боцманом на рыболовецкое судно, и там дядю Гену смыло штормом в море. Его даже поминали дома у нас, на столе поставили рюмку, накрытую куском хлеба, – так был обозначен смытый в море дядя Гена. Выпив на поминках, дядя Игорь хотел в память о покойном спрыгнуть с третьего этажа на прямые ноги, но жена и дети дяди Игоря отговорили его, они закричали:
– Папа, не надо! Не надо!
И дядя Игорь не стал прыгать. Вместо этого выпил еще и впал в ничтожество.
Я долго не верил, что дядя Гена погиб. Очень уж он был крепкий. Я не верил, что он мог просто утонуть, как оторвавшийся якорь.
Таким я его запомнил навсегда. Живым, твердо стоящим на прямых ногах.
И волны. Они бьются не об скалы. Волны, как женщины, бьются об героя. И всегда говорят ему «да».
Вездесущий дядя Игорь
Утром, после песен, танцев и прыжков с балкона, взрослые, которые оставались у нас ночевать, просыпались. Пили помидорный рассол, потом бросались искать по дому потерянные вчера хоккейные маски. Довольно быстро их находили, пили в хоккейных масках крепкий чай и расходились.
А мама после их ухода была злая, долго пылесосила ковры и приговаривала:
– Ну ты посмотри! Сколько наблевал здесь этот дядя Игорь!
Потом мама мыла туалет и приговаривала:
– Ну ты посмотри, сколько наблевал и здесь дядя Игорь!
Потом мама мыла на балконе пол и приговаривала:
– Ты посмотри, сколько наблевал и здесь этот дядя Игорь!