Чтение онлайн

— Я все устроил с Гедигом. Ты ничего ему не должен. Возвращайся к жене. Она хорошая женщина. Возвращайся к ней.

— Но, капитан Лингард, — воскликнул Виллемс, — она…

— Это было очень трогательно, — продолжал Лингард, не обращал на него внимания. — Я был у тебя дома, надеясь найти тебя, и видел ее горе. Это было нечто душераздирающее. Она звала тебя; она умоляла меня найти тебя. Она говорила, волнуясь, бедная женщина, будто сама во всем виновата.

Ошеломленный Виллемс слушал. Старый идиот! Можно же так ошибаться! Но, если это правда, если даже это правда, — самая мысль увидеть ее опять наполняла его душу глубоким отвращением. Он не нарушил клятвы, но к ней он не вернется. Пусть она будет виновата в том, что они разошлись, в том, что священные узы порваны. Он восхищался бесконечной чистотой своего сердца; он не вернется к ней. Пусть она сама придет к нему. У него была приятная уверенность в том, что он никогда ее не увидит, и виновата в этом только она. С этой уверенностью он торжественно решил, что если она придет к нему, он примет ее с великодушным прощением, потому что такова похвальная твердость его правил. Но он колебался, надо ли открыть Лингарду возмутительную полноту своего унижения. Выгнанный из дома, и кем — собственной женой; этой женщиной, которая вчера еще едва смела дышать в его присутствии. Он молчал в нерешительности. Нет. У него не хватит мужества рассказать эту гнусную историю.

Когда шлюпка с брига вдруг показалась на черной воде возле мола, Лингард прервал тягостное молчание.

— Я всегда думал, — грустно проговорил он, — я всегда думал, что ты немного бессердечен, Виллемс, и способен отвернуться от тех, кто более всего заботится о тебе. Я взываю к лучшему, что есть в тебе: не бросай этой женщины.

— Я ее не бросал, — быстро ответил Виллемс, с сознательной правдивостью. — С какой стати мне ее бросать? Как вы справедливо заметили, она всегда была хорошей женой. Очень хорошей, тихой, послушной, любящей женой, и я ее люблю не меньше, чем она меня. Ничуть но меньше. Но вернуться теперь туда, где я… Быть среди этих людей, вчера еще готовых ползать у моих ног, чувствовать за своей спиной жало их довольных или соболезнующих улыбок — нет, я не могу. Скорее я спрячусь от них на дне моря, — продолжал он с живой решимостью. — Я не думаю, капитан Лингард, — добавил он спокойнее, — я не думаю, чтобы вы ясно представили себе, что я перенес там.

— Оно тяжело, — задумчиво пробормотал Лингард. — Но кто виноват? Кто же виноват?

— Капитан Лингард, — воскликнул Виллемс в порыве внезапного вдохновения, — если вы меня оставите здесь, на молу, это будет равносильно убийству. Я никогда в жизни не вернусь туда, жена там или не жена. Лучше просто перережьте мне горло.

Старый моряк вздрогнул.

— Не пытайся испугать меня, Виллемс, — сказал он серьезно и замолчал.

В бесстыдном отчаянии Виллемса он с беспокойством слышал шепот своей собственной нелепой совести. Он думал несколько минут с нерешительным видом.

— Я бы мог посоветовать тебе пойти и утопиться, и черт с тобой, — сказал он с неудавшейся напускной грубостью, — но я не скажу этого. Мы отвечаем друг за друга, как это ни грустно. Мне стыдно, но я понимаю твою пакостную гордость. Я понимаю.

Он тяжело вздохнул и быстро подошел к ступенькам, у которых ждала его шлюпка, тихо поднимаясь и опускаясь на легкой, невидимой зыби.

— Эй, внизу! Есть фонарь? Зажгите и подайте наверх, кто — нибудь. Живо! — Он вырвал лист из записной книжки, лизнул карандаш и ждал, нетерпеливо стуча ногой.

— Я в этом разберусь, — шептал он про себя. — Я это выведу на чистую воду, уж я сумею. Будет ли наконец фонарь, черепаший сын? Я жду.

Свет фонаря, упавший на бумагу, успокоил его профессиональное раздражение, и он стал быстро писать; его росчерк образовал в бумаге треугольную дыру.

— Снеси это в дом этого белого туана. Я пришлю за тобой шлюпку через полчаса.

Матрос осторожно поднес фонарь к лицу Виллемса.

— Этого туана? Я знаю.

— Так живо, — сказал Лингард, принимая фонарь. Человек побежал бегом.

— Передай самой госпоже! — крикнул Лингард ему вслед.

Когда матрос исчез, он обратился к Виллемсу:

— Я написал твоей жене. Если ты не намерен вернуться домой совсем, то тебе незачем туда ходить, чтобы только прощаться. Иди, как ты есть. Я не хочу, чтобы эта бедная женщина мучилась. Уж я сделаю, чтобы вы ненадолго были разлучены. Положись на меня.

Виллемс вздрогнул, потом улыбнулся в темноте.

— Этого бояться нечего, — прошептал он загадочно. — Я полагаюсь на вас вполне, капитан Лингард, — добавил он громче.

Лингард стал спускаться первый, подняв фонарь и говоря через плечо:

— Это второй раз, Виллемс, что я беру тебя в свои руки. Помни, что это и последний раз. Второй раз; вся разница только и том, что тогда ты был бос, а теперь в сапогах. Это за четырнадцать лет. При всей твоей толковости! Успех не из больших! Очень незначительный успех!

Он остановился на нижней площадке лестницы. Свет от фонаря падал на поднятое лицо загребного, державшего шлюпку наготове для капитана.

— Ты понимаешь, — продолжал он свои рассуждения, вертя в руке фонарь, — ты так запутался среди этих конторских крыс, что не мог уже выпутаться. Вот к чему ведут такие разговоры и такая жизнь. Человек видит столько лжи, что начинает лгать самому себе. Да, — сказал он брезгливо, — есть одно только место для честного человека. Море, голубчик, море! Но ты не хотел; ты считал, что оно дает слишком мало денег. Ну и что же получилось?

Он задул фонарь и, вскочив в шлюпку, с дружеской заботливостью протянул руку Виллемсу. Виллемс сел молча рядом с ним, шлюпка отвалила и по широкой дуге понеслась к бригу.

— Все ваше сочувствие, капитан Лингард, на стороне моей жены, — угрюмо сказал Виллемс, — Или, по-вашему, я так уж счастлив?

— Нет, нет! — сердечно перебил его Лингард, — Я больше не скажу ни слова. Я должен был высказаться. Ведь я знал тебя, можно сказать, ребенком. Теперь я забуду. Но ты еще молод. Жизнь длинна, — продолжал он с бессознательной горечью. — Пусть это тебе послужит хорошим уроком.

Он дружелюбно положил руку на плечо Виллемса, и оба молчали, пока шлюпка не пристала к трапу.

Поднявшись на палубу, Лингард отдал распоряжения помощнику и повел Виллемса на ют, где уселся на одну из медных шестифунтовых пушек, которыми судно было вооружено. Шлюпка снова отчалила за посланным матросом. Как только она показалась обратно, темные фигуры появились на рангоуте брига, паруса упали фестонами, шумя тяжелыми складками, и неподвижно повисли на реях в мертвом молчании ясной и влажной ночи. С бака донеслось звяканье брашпиля, и вскоре голос старшего помощника уведомил Лингарда, что канат подтянут.