Шрифт:
АЛЕКСАНДР ЕТОЕВ
ИЗГНАНИЕ ИЗ РАЯ
1
Вуки прыгали из воды и застывали смоляными брызгами на одежде, на губах набухала пена, а я нес мою бедную девочку на руках - по воздуху, по мертвой воде, по ржавым пятнам травы, по каким-то шевелящимся и смердящим тварям, - и когда мы вышли на плоский холм, который не сожрала трясина, я поцеловал ее и сказал:
– Я тебя люблю.
Она даже не улыбнулась, только чуть открыла глаза и тихо сказала: "Да"
– Да, - сказала она.
– Не оставляй меня, я тебя люблю.
– Да, да!
– Я сел на сухое место и положил ее голову себе на колени.
– Шейла, девочка, выпей воды.
Она сказала одними веками: "Да"
Я поднес флягу к ев губам, приподнял ее горячую голову, поцеловал в лоб, и она кончиком языка слизнула с ободка каплю.
Надо было ее успокоить, придумать что-нибудь бодрое и простое, но земля у края холма начала давать крен, край холма изогнулся, потом рассыпался серой крошкой и провалился в проснувшуюся трясину.
Опять. Я взял ее на руки и пошел, почти побежал к короткой дуге подлеска. За спиной ухала и умирала земля, съеденная волной прилива. Небо было серое и пустое. Без легких голубков-птерокаров, без серебряных стрел аэробусов, без облаков, без ангелов, без людей. Лишь тусклое вечернее солнце, и то уходит за горизонт.
Лес был тот же, что и всегда, только тихий и какойто покорный. Нести ее стало трудно, мешали ветки и темнота. Сзади уже трещало, трясина вгрызалась в лес, и деревья, цепляясь кронами друг за друга, падали и исчезали бесследно в вязкой, гнилой воде.
Полоса леса оборвалась внезапно, сперва я даже не понял перед моими глазами стояли призраки обреченных стволов, но сквозь их прозрачную плоть просвечивало мутное небо.
Я вынес Шейлу на ровное открытое место; трясина шла по пятам, но не быстро - можно было передохнуть. Я сел, Шейла дремала у меня на коленях, я не чувствовал тяжести ее тела, потому что она была частью меня, продолжением моих рук, моих мыслей, моего сердца.
Я прислушивался к слепому молоту, крушащему в темноте стволы. Трясина продвигалась рывками - то замирала, переваривая добычу: камень, дерево, мертвых птиц, - то накатывала рыхлой волной и упорно текла вперед на багровую пелену заката.
Надо было подниматься и уходить; лес редел, черная гребенка стволов таяла, проваливаясь в болото.
– Шейла?
Она молчала. Я поднял ее и не почувствовал никакого веса. Голова ее странно запрокинулась вниз, и руки свешивались к земле.
– Шейла!
– Я легонько ее встряхнул, потом сильнее, потом, прижав к себе, побежал к слезящемуся осколку света.
Свет погас. Я был один. Я сидел на твердой земле и гладил ев тихие плечи. Я ждал, когда из черной бурлящей тьмы вылезет голодный язык и больше не останется никого...
2
...Я открыла глаза. Было тихо. Грудь уже не горела, и дышалось почти легко. Женя спал, откинув в стороны руки, голова его повернулась набок, и щека уперлась в гладкую подушку земли.
Ночь была какая-то неживая, и небо, смутное по краям, вырастало чернильным парусом и било чернотой по глазам.
– Жень.
Он вздрогнул, резко приподнял голову, потом вскочил и молча уставился на меня. Такого Женьку я еще не видела никогда. Взгляд дикий, глаза испуганные, губы белые, веки пляшут.
– Ты...
– Он начал, но голос лопнул: вылетел только хриплый вздох.
Мне сразу сделалось неуютно, как будто это я была виновата, как будто я надела на себя маску, а он, сдуру не разобравшись, принял меня за страшный сон.
– Женечка, просыпайся.
– Да?
– Он пальцем дотронулся до моей руки, и вдруг улыбнулся той прежней своей улыбкой - дурацкой, косоватой, смешной, - вцепился в меня как бешеный и стал целовать, целовать, живого места на мне не оставил, пока не обцеловал всю.
– Шейлочка, я...
– Знаю. Я тоже.
Женя вдруг встрепенулся и глазами забегал по сторонам.
– Идем, - сказал он и потянул куда-то в густую липкую тьму.
– Куда?
– спросила я, но пошла. Под ногами было ровно и сухо.
– Подождем, когда рассветет.
– Там...
– Он будто меня не слышал, тыча пальцем назад, в тишину за нашими спинами. Потом замер, остановившись, и стал прислушиваться к ночной пустоте.
– Я думал, надо спешить. Смешно. С чего это я так подумал? Я долго спал?
– Не знаю, Женечка. Я тоже спала.
– Тебе...
– Он на миг замолк, глаза его стали щелками, из которых глядел испуг.
– Тебе ничего не снилось?
Я пожала плечами:
– Не помню. А тебе?
– Темно.
– Он передернул плечами.
– Я не понимаю, где мы. Где звезды?
– Наверное, тучи, - сказала я.
И тут появился свет. Белая нитка света прошила край темноты, и стало видно, где небо и где земля. Небо ожило, в нем закрутились вихри. Женя сильно сжал мою руку и молча глядел вперед.
Перед нами, насколько хватало взгляда, тянулась гладкая одинаковая равнина и светилась голубоватым светом. И больше не было ничего.
Я посмотрела под ноги - твердая серая корка, ни теплая, ни холодная, никакая.
Женя поймал мой взгляд и удивленно помотал головой.
Я не ответила; что я могла ответить, только молча прижалась к нему и слушала, как дрожит его сердце.
Потом появилось солнце...
3
"... Кто-то сошел с ума. Я?" Женя потрогал голову и виновато взглянул на Шейлу. Надо было срочно опоминаться, не то действительно умом тронешься.
– Шейла, - он внезапно сделался хмурым, - помнишь, мы поклялись, что не будем ничего друг от друга скрывать?
– Она кивнула, в глазах ее застыл странный блеск.
– Знаешь... нет, не могу.
– Женя, что-то... случилось?
Она вцепилась в него глазами, как будто то, что было вокруг, всего лишь легкая перемена погоды, что-то мелкое и пустое, а главное - та щепка, на которой держится мир, - скрывается за его насупленным взглядом.
– Нет, Шейлочка, ничего. Ничего серьезного, приснилась какая-то дрянь, и потом - это...
– Он кивнул головой на то, что было внизу и вокруг, и вдруг замер, споткнувшись на полуфразе.