Шрифт:
Когда в глазах темно ...
Когда в глазах темно от горя,
я вспоминаю край отцов,
простор бушующего моря
и лодки полные гребцов.
…Давно в печальное изгнанье
ушли Иакова сыны, –
но древних дней очарованье
хранят кочевники страны.
Они – как прошлого виденья
средь пришлых чуждых горожан.
И ты не можешь без волненья
Смотреть на стройный караван.
«Город Мира»
Над костром моим синеет
ширь ночного небосклона.
Тихо дремлют в отдаленьи
стены скорбного Сиона.
Провожатый мой, потомок
древних шейхов Эбн-Али,
шлет привет пытливым взором
звездам неба от земли.
«Скоро полночь», – говорит он
и смолкает, засыпая.
Спит печальная долина,
неподвижная, немая.
Этот сон меня пугает:
в этой чуткой тишине
словно стоны чьи-то реют
и доносятся ко мне…
Тише – арфа зазвенела.
Там, вдали, где тьма густая,
струны стонут, надрываясь,
разбиваясь и рыдая;
тихий голос где-то плачет
или, может быть, поет, -
над Сионом легкий призрак
белой женщины плывет.
«Шейх, мне страшно!»
Он проснулся,
поднял взоры и мгновенно,
скрыв лицо свое руками,
преклонил одно колено.
Я невольно опустился
рядом с шейхом Эбн-Али,
и рыданья постепенно
где-то замерли вдали.
И, шепча свои молитвы,
встал араб неторопливо.
«Да прославится Всевышний,
нам явивший это диво.
Этот призрак – Город Мира.
Я слыхал, что каждый год
песню скорби над Сионом
эта женщина поет.
Я слыхал среди арабов:
Тот, пред Кем благоговеем,
обещал во дни былые
эту землю иудеям.
Нет владыки кроме Б-га –
Ла Иллаху иль Алла! –
Злоба сильных только глина,
слово Г-спода – скала.
Но столетья проходили,
и в печали непрестанной
скорбно жили иудеи
вне страны обетованной, –
жили, родины и чести
волей рока лишены,
только веру сохранивши
от великой старины.
Этот призрак – Город Мира,
это – Мать того народа.
Каждый год она рыдает
над Сионом с небосвода
и зовет из стран изгнанья
в тихий рай своих полей
Б-жьей карой многолетней
истомленных сыновей»…
1898
Памяти Герцеля
Он не угас, как древле Моисей,
на берегу земли обетованной:
он не довел до родины желанной
ее вдали тоскующих детей:
он сжег себя и отдал жизнь святыне
и “не забыл тебя, Иерусалим”. —
но не дошел и пал еще в пустыне,
и в лучший день родимой Палестине
мы только прах трибуна предадим.
И понял я загадку странных слов,
поведанных в Агаде Бен-Барханой, —
что погребен пустынею песчаной
не только род трусливых беглецов,
ничтожный род, рабы, в чей дух и спины
вожгла клеймо египетская плеть, —
но, кроме них, среди немой равнины
в сухом песке зарыты исполины,
их сердце — сталь, и тело их — как медь.
Да, понял я сказанье мудреца:
весь мир костями нашими усеяв,
не сорок лет, а сорок юбилеев
блуждаем мы в пустыне без конца:
и не раба, вскормленного бичами,
зарыли мы в сухой чужой земле:
то был титан с гранитными плечами,
то был орел с орлиными очами,
с орлиною печалью на челе.
И был он горд и мощен и высок,
и зов его гремел, как звон металла,
и прогремел: во что бы то ни стало! —
И нас повел вперед и на восток,
и дивно пел о жизни, полной света,
в ином краю, свободном и своем,
и днем конца был день его расцвета.
и грянул гром. и песня не допета —
но за него мы песню допоем!
Пусть мы сгнием под муками ярма
и вихрь умчит клочки священной Торы:
пусть сыновья уйдут в ночные воры
и дочери в позорные дома,
и в мерзости наставниками людям
да станем мы в тот черный день и час,
когда тебя и песнь твою забудем
и посрамим погибшего за нас.
Твой голос был, как манна с облаков,
и без него томит нас скорбь и голод:
из рук твоих упал могучий молот,