Избранное, Рейн Евгений Борисович

Избранное

на обложку

Рейн Евгений Борисович

Шрифт:

ОЗЕРО ПЮХАЯРВ

Г.Е.

Вечер с красным вином в нигде. Автопортрет в проточной воде. Поднимешь глаза — и мелкой волной смывается все, что было тобой. Усталый и толстый остался на дне; он стал водяным — и доволен вполне. А кто-то шарахнул по мокрым мосткам летучею рыбой к ночным облакам.

«MELENCOLIA» ГРАВЮРА АЛЬБРЕХТА ДЮРЕРА

Подойди к подоконнику, Обопрись, закури. Теплота потихонечку Растворится в крови. Все тесней и мучительней, Все сильней и больней, Глубже и возмутительней, Лучше, больше, умней. Чудеса меланхолии Окружают тебя. Волоски колонковые Украшают тебя. Хочешь — маслом и темперой, Хочешь — сильным резцом, — Но чем дальше, тем жертвенней Связь твоя с образцом. На гравюре у Дюрера, Где волшебный квадрат. Только, чур его, чур его! А не то — замудрят Эти числа и символы. Лучше жить в простоте, Хоть она непосильнее Временами, чем те, Что тесней и мучительней, Все сильней и больней, Глубже и возмутительней, Лучше, больше, умней.

«За Смоленской церковью…»

За Смоленской церковью на немецком кладбище сквозь решетку редкую прохожу, гуляючи. Вижу фиолетовый свет над краем гавани, точно бертолетовой соли полыхание. Что ж не стал я химиком, химиком-механиком? А хожу на кладбище непутевым странником? Ветреная молодость? Молодые прения? Голубая ведомость — годовая премия. И прошло, и сгинуло над рекой Смоленкою, только душу вынуло, сдуло легкой пенкою. Позабыл могилы я польские, немецкие, и цеха унылые, и слова простецкие, и опять приходится мне ходить на кладбище, и водить, как водится, за собой товарища. Только ты красавица, умница, художница, и тебя касается то, что мне не можется вечерами летними, светлыми и хмурыми, меж крестами ветхими, склепами, амурами, встречами короткими и смертями долгими на траве кладбищенской с колосками колкими.

30 ДЕКАБРЯ

В новогодних сумерках московских — чвак и чмок. Вот бреду я вдоль витрин раскосых под снежок. Ты мне говоришь: «Уже недолго — наш чердак». Мех намок, и так тепло и колко. Видишь флаг? А за ним прожектор в поднебесье? Но молчок! А на Патриарших конькобежцы — чик и чок. Вот придем и разогреем чаю, ляжем спать. Ангел мой, я и сейчас не знаю, что сказать. Погоди, наступит год богатый, схлынет бред. Завернись тогда в густой, мохнатый старый плед. Прислонись последний раз щекою навсегда. Я хотел бы умереть с тобою? Нет и да.

ЗАБЫТЫЙ ФИЛЬМ

Смирновым

На занюханной студии в пустом кинозале равнодушный механик крутит старую ленту. Ничему не радуйся поначалу, не ищи исчезнувшее бесследно. Просто ты попал в густую халтуру — режиссер уволился, оператор в запое, и не вздумай пожаловаться сдуру, будто кто-то там нехорош собою. Все прекрасно — особенно та девица в откровенном купальнике на старинном пляже, а за нею с ухмылкой рецидивиста — некто в кепке, годящийся ей в папаши. Почему он хватает ее за плечи? Никогда я не вел себя так развязно. А она отвечает: «А ну, полегче!» Но видать по глазам, что на все согласна. Что-то припоминаю, что-то припоминаю… В результате, конечно, она его выдаст, но из этого, как я понимаю, все равно ничего не выйдет. Что за актеры? Это не актеры. Значит, это хроника? Нет, это правда. Сколько можно? Полфильма идут повторы. Ах, упрячьте всю эту муру обратно. Но составьте мне кадрик на память, ладно? Как оборванный ящеркой хвост судьбины, вечный призрак, светлеющий ненаглядно, место встречи истины и картины.

«Воронцовский дворец все на том же месте…»

Мои хладеющие руки Тебя старались удержать… А. Пушкин

Воронцовский дворец все на том же месте — полуподлец строил прочно для полумилорда, и на той же лестнице, преданная без лести, щурится аракчеевская львиная морда. Южный полюс императорского Третьего Рима или иллюстрация к Вальтер Скотту. Мы здесь были вместе, и ты незримо из неволи памяти выбираешься на свободу. Узколицый профиль с пучком на затылке на фоне флоры, как записка в запечатанной бутылке в море. Неужели никогда, никогда не прочитаю кораблекрушения разгадку? Никогда не загляну с другого края за подкладку? Так и буду помнить: понедельник, запертый дворец, пустое море — сам себе доносчик и соперник, уличивший сам себя в крамоле. Хоть словечко подскажи, подбрось мне с берегов своей отчизны дальней, все прошло — и россказни и козни, только свет стоит пирамидальный. В пустоте над сушей и над хлябью полдень с высоты буравит темя; разогреет и узор на платье, точно тень отбрасывая время.

«О, мой демон с лазоревым бантом…»

Печальная доля — так сложно, Так трудно и празднично жить, И стать достояньем доцента, И критиков новых плодить… А. Блок

О, мой демон с лазоревым бантом, жил ты вольно, но трудно почил. Долго был ты моим консультантом и серьезно меня обучил. Но профессор Замойский-Демидов рассказал нам подробно о том, что подкрасил ты комплекс эдипов материнским больным молоком. Как ты гнал лихача пожилого белой ночью, над Невкой летя. Как безумного, полуживого Люба с Борей любили тебя. Как рыдал ты в мятеж ошалелый, возведенный, что храм на крови, как носил ты сюртук порыжелый и снега разгребал на пари. И пока тебя не закопали, все играл ты заглавную роль, — точно черную розу в бокале, принимал за судьбу алкоголь. О, любовник из жгучих и лживых, ты со мною, покуда живу, в кабаках, в переулках, в извивах, в электрическом сне наяву.

«Рынок Андреевский, сквер и собор…»

Рынок Андреевский, сквер и собор, А за домами Дымный закат разливает кагор Над островами. Ярче малины слащавая муть, Мало осталось. Я бы хотел до конца протянуть, Что бы ни сталось. Жил я когда-то на той стороне, возле Фонтанки. Падал, вставал, повисал на ремне автоболтанки. А спохватился — чужая мигрень, Тушь на подушке. Что я запомнил в последний свой день В той комнатушке? Стол, да бокал, да зеленое бра под занавеской. Вот я и вышел в четыре утра Прямо на Невский. Вот и прошел с чемоданом квартал До паровоза. Все озирался и слезы глотал — Бедная проза.

ИЗ СТАРОГО СОННИКА

Я еще приеду в этот тесный город, где от Колизея до Адмиралтейства два всего шага; где зимой и летом над Святой Софией и в Замоскворечье теплая пурга. Где с пропиской вечной вас встречают чаем и дают горбушку пирога. Там-то на бульваре, около читальни, сяду на скамейку, стану ждать тебя. И закат на город наведет прожектор окна и витрины ослепя. И тогда в песочнице за кустом жасмина запоет дитя. В розовом и винном и вишневом свете, променад свершая, всяк помедлит чуть. И тогда, прислушиваясь к детскому напеву, я пойму, что все уже тут как тут. Только ты, конечно, опоздаешь — это верная примета — на пятнадцать или двадцать пять минут. Вот и отключается лампа дуговая, сходит свет последний на моем лице. Около фонтана ждет тебя другая темная фигурка в старом пальтеце. Если тебя нету и на этом свете — значит, все напрасно. И напрасно плачет за кустом жасмина мальчик об отце.

«Второпях, второпях…»

Жизнь, кажется, висит на волоске.

А. Ахматова

Второпях, второпях — уходила невнятно и грубо, — постояла в дверях и цедила сквозь сжатые зубы два-три слова. Я так их пытался понять и не понял… Подошел, потоптался, взял за руку, все-таки обнял: — Ну, прощай… — Ну, прости… — Навсегда? — Знаешь сам, не иначе. — Подожди. — Отпусти. — Будь здорова. Желаю удачи. Подними воротник. — Не твоя эта больше забота. …Этих плеч подкладных и пальто из того коверкота не видел сто лет и теперь никогда не увижу. — Что ты шепчешь «в столе»? Что в столе? Мне не слышно, поближе подойди. А? Но это пустяк, фанфаронство, бирюльки. — Что поделать? Пусть так! — Я пойду постою в переулке. Посмотрю, как смешаешься с темной осенней толпою. Что ты маешься? Что ты? Не плачь, я не стою этих слез. Просто ты — моя жизнь, а не женщина, что иногда называют этим именем…

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12-18