Иверский свет
Шрифт:
Что прошло, то прошло. К лучшему
Но прикусываю как тайну
ностальгию по настающему,
что настанет. Да не застану.
ПОСВЯЩЕНИЕ
На что похожа заточимая
во Мцхете острая душа?
На карандашную точилку
для божьего карандаша.
Их наконечники-верхушки
манили, голову кружа.
И реки уносили стружки
нездешнего карандаша.
Не тот ли карандаш всевышний
чертой наметил дорогой —
след самолета, ветку вишни
и рукописный городок?
Такой же любящею линией
Очерчен поднебесный сад.
где ночью.распускалась лилия.
как в стойке делала шпагат.
На радость это или гибель?
Бог ли? — не надо пояснять...
Но краска старая и грифель
внутри остались на стенах.
И мне от Грузии не надо
иных наград чем эта блажь —
чтоб заточала с небом рядом
и заточила карандаш.
МАТЬ
Охрани, провидение, своим махом шагреневым,
пощади ее хижину —
мою мать — Вознесенскую Антонину Сергеевну,
урожденную Пастушихину
Воробьишко серебряно пусть в окно постучится:
«Добрый день, Антонина Сергеевна,
урожденная Пастушихина!»
Дал отец ей фамилию, чтоб укутать от Времени.
Ее беды помиловали, да не все, к сожалению.
За житейские стыни, две войны и пустые деревни
родила она сына и дочку, Наталью Андреевну.
И, зайдя за калитку, в небесах над речушкою
подарила им нитку — уток нитку жемчужную.
Ее серые взоры, круглый лоб без морщинки
коммунальные ссоры утишали своей беззащитностью
Любит Блока и Сирина, режет рюмкой пельмени.
Есть другие России. Но мне эта милее.
Что наивно просила, насмотревшись по телеку:
«Чтоб тебя не убили, сын, не езди в Америку... »
Назовите по имени веру женскую, независимую
пустынницу —
Антонину Сергеевну Вознесенскую, урожденную
Пастушихину
Не возвращайтесь к былым возлюбленным,
былых возлюбленных на свете нет.
Есть дубликаты —
как домик убранный,
где они жили немного лет.
Вас лаем встретит собачка белая,
и расположенные на холме
две рощи — правая, а позже — левая
повторят лай про себя, во мгле.
Два эха в рощах живут раздельные,
как будто в стереоколонках двух,
все, что ты сделала и что я сделаю,
они разносят по свету вслух.
А в доме эхо уронит чашку,
ложное эхо предложит чай,
ложное эхо оставит на ночь,
когда ей надо бы закричать:
«Не возвращайся ко мне, возлюбленный,
мы были раньше, нас больше нет,
две изумительные изюминки
хоть и расправятся тебе в ответ... »
А завтра вечером, на поезд следуя,
вы в речку выбросите ключи,
и роща правая, и роща левая
вам вашим голосом прокричит:
1 5
«Не покидайте своих возлюбленных.
Былых возлюбленных на свете нет...»
Но вы не выслушаете совет.
ИСПОВЕДЬ
Ну что тебе надо еще от меня?
Чугунна ограда. Улыбка темна.
Я музыка горя, ты музыка лада,
ты яблоко ада, да не про меня!
На всех континентах твои имена
прославил. Такие отгрохал лампады!
Ты музыка счастья, я нота разлада.
Ну что тебе надо еще от меня?
Смеялась: «Ты ангел?» — я лгал, как змея.
Сказала: «Будь смел» —не вылазил из спален.
Сказала: «Будь первым» — я стал гениален,
ну что тебе надо еще от меня?
Исчерпана плата до смертного дня.
Последний горит под твоим снегопадом.
Был музыкой чуда, стал музыкой яда,
ну что тебе надо еще от меня?
Но и под лопатой спою, не виня:
«Пусть я удобренье для божьего сада.
ты — музыка чуда, но больше не надо!
Ты случай досады. Играй без меня».
И вздрогнули складни, как створки окна.
И вышла усталая и без наряда.
Сказала: «Люблю тебя. Больше нет сладу.
Ну что тебе надо еще от меня?»
У МОРЯ
Ты вышла на берег и села со мною,
спиною шурша.
Когда ж на плечах твоих высохло море —
из моря ты вышла — ив море ушла.
С тобой я проплыл, проводив до предела,
как встарь — до угла.
Примеривши море на длинное тело,
из моря ты вышла — ив море ушла.
Я помню, как после купания долгого
в опавших подушечках пальцы твои
опять расправлялись упругими дольками,
от солнца наполнившись и любви...
Тебя потеряли дозорные вышки.
Вода погремушкой застряла в ушах.
Ко мне обернулись зеленые вспышки,
чужою ты вышла — моею ушла.
ПЕТРАРКА
Не придумано истинней мига,
чем раскрытые наугад —
недочитанные, как книга,—
разметавшись, любовники спят.
Можно и не быть поэтом,
но нельзя терпеть, пойми,
как кричит полоска света,
прищемленного дверьми!
МОНОЛОГ ВЕКА
Приближается век мой к закату
ваш, мои отрицатели, век.
На стол карты!
У вас века другого нет.
Пока думали очевидцы:
принимать его или как? —
век мой, в сущности, осуществился