Чтение онлайн

Во многих отраслях науки ведущие специалисты XX века стоят на позициях, противоположных материализму. В физике это - В. Гейзенберг, в математике Г. Кантор, в биологии - Р. Шовен, в нейрофизиологии - Д. Экклс, в антропологии - П. Тейяр де Шарден, в палеоархеологии - А. Брейль, в этнографии - В. Шмидт, в историографии - А. Тойнби, в психологии - К. Юнг (См. приложение 2).

Показательно и положение в философии. Крупнейшие мыслители нашего столетия - будь то интуитивист А. Бергсон, томист Ж. Маритен, органицист А. Уайтхед, экзистенциалист К. Ясперс или "рыцарь свободы" Н. Бердяев провозглашают высшую духовную ценность религии.

Наступило время и небывалого расцвета богословия, который представлен в православии такими именами, как С. Булгаков, П. Флоренский, В. Лосский, в католичестве - Р. Гвардини, И. Конгар, К. Ранер, в протестантизме - К. Барт, П. Тиллих, Р. Нибур. Развивается религиозная мысль и в иудаизме (М. Бубер), и в индуизме (Ауробиндо Гхош)\17\.

Растет интерес Запада к мистическим учениям йоги и дзен, возникают новые направления не только в христианстве, но и в исламе, буддизме и даже язычестве. Характерно, что некоторые представители общественно-политической жизни нашего столетия, например М. Ганди и М. Кинг, исходили в своей деятельности из религиозных принципов.

Значение всех этих явлений отнюдь не умаляется тем, что порой в них обнаруживается много незрелого и противоречивого. Само многообразие идей и поисков (от крайней левизны до крайней ортодоксии) показывает, насколько полноводной становится река религии.

x x x

Подъем ощущается, естественно, и в самой церковной жизни. Ни одно из минувших четырех столетий не знало столь популярного папы, каким был Иоанн XXIII. Созванный им Второй Ватиканский Собор открыл новые перспективы в диалоге между Церковью и миром, проложил новые пути в богословии, экуменизме, апостолате, богослужении и понимании Библии\18\. То, что Собор вызвал волну дискуссий и кризисов, которые по своему накалу напоминают о временах ранних Соборов, лишь доказывает силу и жизненность христианства. Смелая и свободная критика религиозных институтов со стороны самих верующих и теологов есть также признак полнокровной жизни Церкви.

Новых путей ищет и протестантизм. Огромный успех евангелического проповедника Билли Грема показал, как сильно в людях стремление к Слову Божиему. Протестантская инициатива, приведшая к созданию Всемирного Совета Церквей, говорит о такой жажде общехристианского единства, какой еще не знала история. И замечательно, что экуменизм зародился и живет именно тогда, когда в мире усилилась расовая нетерпимость и шовинизм.

Поразительной оказалась жизнеспособность Православной Церкви, которая за последние десятилетия выдержала в России ни с чем не сравнимые внешние и внутренние испытания. Правда, английский теолог Дж. Робинсон в своей нашумевшей книге пытается умалить значение этого факта, связывая его с так называемой "вторичной религиозностью", то есть усилением веры в исторически угасающих обществах\19\. Однако причислять Россию к такого рода обществам значит плохо понимать динамику современного мира.

В США, этом классическом образце "общества потребления", где погоня за комфортом уже стала угрозой для духовных ценностей, неожиданно возникло широкое движение обратившейся к Евангелию молодежи, движение, получившее название "Иисусовой революции". В Европе христианская община Тэзе привлекает к себе сотни тысяч молодых людей из разных стран, членов различных церквей\20\. В Африке и Азии множится число новых течений и проповедников.

О многом свидетельствует и судьба Библии в современном мире. Не только астрономические цифры ее тиражей, комментированные и иллюстрированные издания, не только популярность библейских тем в музыке, на экране и на телевидении говорят о ее неумирающей притягательности, об этом говорят сотни новых исследований и книг, появившихся в результате небывалого прежде расцвета библейской науки.

В XX веке впервые возникает серьезный диалог как между церквами, так и между религиями, между верующими и неверующими. Даже коммунисты вынуждены активно включаться в этот диалог\21\. Одновременно в ряде стран, например в Латинской Америке, епископат и духовенство становятся в ряды борцов за свободу и социальные преобразования\22\.

Если прежде коммунисты говорили о религии как о своем непримиримом враге, то теперь многие из них вынуждены изменить отношение к ней. Член ЦК чилийской компартии О. Мильяс, говоря о социальной борьбе христиан, подчеркивает, что они "видят смысл своей религиозности в горячей любви к ближнему, в безоговорочной вере в человека. Католикам такого рода их верования нисколько не мешают быть революционерами, но, напротив, помогают им в их борьбе". Учитывая именно это, Фидель Кастро писал, что его революция "никогда и ни в какой форме не была антирелигиозной".

Подобные же голоса раздаются и в Европе. Так, Жорж Марше открыто утверждает, что "у христиан есть основания, чтобы участвовать в движении за демократические перемены и содействовать построению более свободного общества"\23\. Это уже очень далеко от третирования религии как "опиума".

Нередко приходится слышать, что религия существует до сих пор лишь потому, что "приспосабливается" к нуждам и запросам любой эпохи. Но, признавая это, атеизм невольно свидетельствует в пользу религии. Ведь хорошо известно, что именно свойство приспособляемости означает жизнеспособность организма.

Говорят также, что обращение к религии есть "дань моде". Быть может, в отношении многих поверхностных умов это и справедливо. Но "мода" далеко не всегда играет только отрицательную роль. Разве не она помогла огромному числу людей понять и оценить иконопись и древнюю церковную архитектуру? И вообще, не примечательно ли, что "мода" возникла именно на то, что старались уничтожить так долго и упорно? А ведь мода часто есть не что иное, как упрощенное отражение глубинных процессов, протекающих в недрах общественного сознания.

Знаменитый физик Макс Борн, говоря о пропасти, в которую катится цивилизация, подчеркивал, что только религиозные идеи могут вернуть здоровье обществу. "В настоящее время, - писал он, - только один страх вынуждает людей сохранять мир. Однако такое положение неустойчиво и должно быть заменено чем-либо лучшим. Нет необходимости искать где-то далеко принцип, который мог бы стать более прочной основой для устройства наших дел... В нашей части мира этот принцип содержится в христианской доктрине, Мохандасу Ганди удалось воплотить его в жизнь"\24\.

Итак, можно считать очевидным, что люди, говорящие о "гибели религии", либо близоруки, либо намеренно закрывают глаза на действительность, либо, наконец, являются жертвой дезинформации.

Сегодня как никогда актуально звучат слова апостола Павла, сказанные две тысячи лет назад: "Нас почитали умершими, но вот - мы живы".

ВВЕДЕНИЕ

/1/. John Cogley. Religion in a Secular Age. New York, 1969. P. 135. См. также: M. Eliude. The Secred in a Secular World.
– "Cultural Hermeneutics": 1973, P. 104. Об этом говорит даже такой "свободомыслящий" автор, как Эшли Монтегю (А. Montagy. Man: His First Million Years. New York, 1957. P. 181). Термины "религия" и "вера" настолько близки по смыслу, что их, как правило, считают синонимами. Психоаналитик Эрих Фромм пишет: "Под религией я понимаю любую разделяемую группой систему мышления и действия, позволяющую индивиду вести осмысленное существование и дающую объект для преданного служения" (Э. Фромм. Психоанализ и религия.
– В сб.: Сумерки богов. М., 1989. С. 158). Однако речь здесь идет скорее о "вере" в широком смысле слова в то время как "религиозная вера" есть богопочитание, обращенное к высшем Началу (в отличие от неоязыческих верований, обожествляющих земные объекты).