Исповедь пешки

…когда Старик умер, все молчаливо согласились, что Компании пришел конец.

Пока он лежал на больничной койке, опутанный проводами и подключенный к всевозможным аппаратам, мы ждали, что вот-вот случится чудо и появится врач-волшебник, который скажет: «Абракадабра! Получайте своего шефа назад, живым и здоровым!» В кабинетах притушили свет и старались говорить тихо; пахло там не сигаретным дымом, как обычно, а лекарствами, и ко всему этому примешивался едва уловимый запах… даже не знаю, как его назвать… ну, знаете, как в старом доме… ах, да — запах тления. И это в современном здании, где сплошной пластик и металл! О том, чтобы сыграть друг с другом в Сети — такие игры составляли досуг служащих Компании, сколько я помню себя на этой работе, — и речи не было. Люди бродили по коридорам, как призраки, и вопросительно вглядывались в лица тем, кому позволено было навещать больного: новости, дайте нам новости… да, скудные вести из больницы были для всех нас — что письма с фронта. Это сейчас я понимаю: положение «армии» с самого начала было аховое. А тогда мы надеялись и всё ждали, ждали…

Как сейчас помню: я уже отключилась и собралась идти домой — было что-то около половины десятого. Денек выдался тяжелый, да и погода снаружи стояла препоганая — слякоть, мерзость. Надеваю плащ, беру зонт, и тут загорается сигнал вызова.

— Что, бежишь в больницу? — по лицу Крафта я сразу поняла, что случилось что-то плохое, и внутри у меня все опустилось. — Можешь не торопиться.

— Только не говори мне…

— Ага, — он вздохнул, и тут только я заметила, как плохо выглядит помощник шефа, как он исхудал и осунулся за последние недели. — Ты у нас умная девочка, сама всё понимаешь. Сообщи всем… и надо бы церемонию прощания устроить, а я так устал.

И отключился.

Домой я в тот день не пошла. Посидела в своем кресле, всплакнула немного, и начала обзванивать остальных.

Где-то в приемной — как и в большинстве других кабинетов — стоял жучок Корпорации, который мы вроде-бы-как-не-смогли-найти. Через эти жучки мы регулярно подкармливали конкурентов дезой вперемешку с подлинной информацией — так, чтобы на той стороне ни о чем не догадались. Идея шефа. Иногда кто-то обнаруживал их и уничтожал, но недолгое время спустя механолазутчики появлялись вновь.

В те минуты, наверное, в Корпорации откупоривали шампанское — если только они не узнали обо всем раньше…

Дверь кабинета украшала табличка с надписью: «Gens una sumus» («Мы — одна семья»), и мне на самом деле казалось, что умер кто-то из моих близких родственников. Нельзя сказать, чтобы его очень любили — характер у Старика был тяжелый, вздорный, а попасть к нему под горячую руку было равносильно попаданию под асфальтовый каток, — но, тем не менее, мы свыклись с ним, а он — с нами, и каждый понимал: Компания без него проживет ровно столько, сколько петух без головы. Подергается немного и затихнет.

Потому что только Старик сдерживал набеги Корпорации, а теперь им ничто не будет мешать…

Вот поэтому-то я и не следила особенно за наследственной процедурой и за баталиями в совете акционеров. Какая разница? Все знали, что у Старика один наследник — сын, но также всем было известно со слов того же Старика, что он полный неудачник и для управления Компанией подходит меньше, чем любой из нас, хоть мы все, как на подбор, друг друга бездарнее (опять-таки со слов Старика, пусть земля ему будет пухом…).

Крафт, сине-зеленый от переутомления, всё время кому-то что-то объяснял, носился по коридорам как угорелый, устраивал какие-то встречи — цель всех этих действий была мне неведома. Есть такая порода людей, которым не сидится на месте — а он у нас как верблюд, идет-идет по пустыне, без воды и еды, потом валится с ног и сразу — на небо… сама я на автопилоте продолжала делать свою работу и отрешенно следила за тем, как детище покойного шефа в корчах издыхает. Он, по крайней мере, не мучался. А Крафт лишь однажды обмолвился — хочу, дескать, сделать как лучше. Ну и делай, говорю, если хочется. Я тебе верю. Но нам всё равно крышка, разве не видно?

Он на меня посмотрел — таким до-олгим взглядом! — и ничего не сказал.

…а через несколько дней в кабинете шефа поселился Сет.

Сначала я восприняла это как захват — и не я одна. Да, он сын Старика, и что с того? Разве он хоть пальцем о палец ударил ради Компании?!

Но у пешки, как известно, есть только два выхода из любой ситуации: подчинись или увольняйся. Нашлись такие, кто предпочел последнее. Ну, а я решила потерпеть и посмотреть, что из этого выйдет — по большей части, ради Крафта, да ещё из-за нежелания опять отправляться на биржу труда.

Сет был внешне очень похож на своего отца. Как-то раз на одном приёме помощник директора Корпорации — Фирзан, всегда и везде представлявшая Корпорацию в одиночестве, тогда как самого Директора уже много лет никто не видел, — завидев нашего нового шефа, застыла в изумлении — ей показалось, что Старик воскрес из мертвых и вдобавок помолодел. Но, в то же самое время, он был совсем другим — как бы это объяснить… у Старика было очень своеобразное чувство юмора — он любил пошлые анекдоты, и когда они с Крафтом работали над чем-то в кабинете, оттуда часто доносились взрывы хохота. Сет не смеялся никогда, лишь улыбался едва заметно и… кротко. Да, именно кротко. Черты его лица повторяли отцовские, но выражение было иным. Грустным, печальным — как будто его что-то постоянно угнетало. Незаметно для самой себя, я начала мысленно называть его «мой грустный шеф».

Обстановку в кабинете он менять не стал, и это меня радовало. С собой Сет принес лишь одну вещь — шахматную доску.

Шахматы стояли на отдельном столике, и, заметив как-то раз, что я разглядываю их, мой грустный шеф предложил: «Сыграем?»

А там было на что посмотреть! Каждая фигура была сделана вручную из настоящего дерева, и каждая была произведением искусства; особенно мне понравились черные ладьи — маленькие крепости с башенками и воротами…

…но я отвлеклась. До той поры я гордилась тем, что хорошо играю в шахматы, хоть и обязана этим своему чипу. Из всех служащих компании — с чипами и без — обыграть меня не мог никто. Хм…