Искры
Шрифт:
Лука Матвеич, взяв книжку из рук Ольги, спросил:
— Про жития святых читаете? А Илье о другом писали.
Ольга посмотрела в сторону передней, где были Горбовы, ответила негромко:
— Это — они. А мы про любовь, «Макара Чудру» читаем. А писали Илье Гаврилычу… Значит, он все понял и вам передал?
Лука Матвеич улыбнулся.
Леон попросил Дементьевну приготовить какое-нибудь угощение:
— Ну, по рюмочке. Барышням вина бы надо достать сладенького, да не знаю, где — ночь на дворе. Одним словом, похлопочите, мамаша, а я потом заплачу. Это мои самые дорогие гости — сестра и учитель гимназии, — сказал Леон о Луке Матвеиче первое, что пришло на ум.
— Похлопочем, похлопочем, — ответила Дементьевна, довольная тем, что в их дом пожаловали такие богато одетые городские люди. — А вина можно взять у лавочника, тут рядом.
Пока Леон ходил за вином, Оксана рассматривала иконы, семейные фотографии на стенах.
— Честное слово, он тут монахом станет, — негромко проговорила она.
— Да, можно службу служить, как в церкви, — сказал Лука Матвеич и стал расспрашивать Ольгу, как они с Леоном устроились на заводе. Заметив, что Ольга то и дело бросает взгляды на Оксану и отвечает скупо, сказал:
— Оксана — сестра Леона, учится на женских курсах в Петербурге.
Леон еще при входе Оксаны в комнату заметил в ней резкую перемену. Это была уже не прежняя наивная, веселая гимназистка в скромном форменном платье, а богатая молодая женщина, умеющая держать себя спокойно, с достоинством. В дорогом сером платье, в митенках, в большой шляпе со страусовым пером, она показалась ему далекой и непонятной.
Дементьевна накрыла стол в горнице, выпила с гостями рюмку вина и удалилась в переднюю.
— Господи, никогда не видала такой красивой барышни. Что личико, что ручки, — как ангел! — умилялась она, бросая на Оксану через раскрытую дверь теплые взгляды.
Лука Матвеич читал письмо Леона к Чургину и приехал в Югоринск с намерением ознакомиться с кружком Ряшина.
Утром после завтрака он посидел за столом, ведя шутливый разговор с девушками, и, поднявшись, сказал Леону:
— Пойдем пройдемся немного.
Ольга и Оксана поняли его и не стали удерживать.
Когда они остались одни, Оксана начала расспрашивать Ольгу о событиях на шахте, о жизни Леона на заводе. Ольга рассказала, как они с Леоном искали работу, как смотрели «потехи» на площади, о случае на базаре упомянула. Оксана воскликнула:
— Пил? Лева пил водку? Невероятно!
— Такое уж наше положение было, — ответила Ольга: — впереди ничего, кроме голода.
— Это не причина, — заметила Оксана.
— Вы просто не можете этого понять.
— Очень хорошо все понимаю, а вот вы с Леоном, очевидно, еще не все понимаете, — возразила она. — Вы хотели одной стачкой изменить свою жизнь и ничего не достигли. Наивные люди! Вам надо учиться и учиться.
Ольга с сожалением подумала: «Вот тебе и сестра Леона! Откуда она такая взялась?» И спросила, наливая чаю в стакан:
— Вы родная сестра Леону?
— Родная, — ответила Оксана и, сощурив глаза, с усмешкой спросила в свою очередь: — А вам хотелось бы, чтобы я работала на заводе и устраивала стачки?
Ольга придвинула Оксане сахарницу, пышки-слойки. Достав из рукава блузки маленький платочек, она вытерла им пальцы. Оксана мельком взглянула на платочек ее, и на крупные руки, на обветренное лицо и подумала: «Настоящая пролетарка. Только зря ты, милая, так ревниво говоришь о Леоне и на что-то рассчитываешь».
— Ваш брат — рабочий, ваши родители — бедные крестьяне, зять — шахтер, — заметила Ольга. — Я не говорю, что вы должны работать на заводе, но вы совсем другая, не похожая на ваших родных.
Оксана позвенела ложечкой о стакан, отпила глоток чаю. Смешно ей было и досадно слушать эти слова, и она заговорила с легким раздражением в голосе:
— Да, родные мои — бедные люди. Но неужели я, курсистка Бестужевских курсов, не имею права избрать себе в жизни лучшую долю? Поймите: не могу я быть такой, как вы, как Леон, как все мои родственники.
— Вы не поняли меня, я говорю про другое. Вы из простых людей и должны бы сочувствовать Леону, а вы его осуждаете. За что? — спросила Ольга и прямо взглянула в насмешливые зеленоватые глаза Оксаны.
Оксана смутилась, виновато проговорила:
— Я не осуждаю, нет. Но я не вижу смысла рисковать жизнью ради неясного, далекого будущего, когда хорошо известно, что все, кто до сих пор рисковал своим положением ради этого будущего, оказывались в конце концов на каторге или в ссылке. Значит, не настало еще время и нет еще такой силы, которая могла бы изменить существующий общественный строй.
— Вы очень громко говорите, Оксана, могут подслушать, — заметила Ольга.
— Пусть слушают. Я племянница помощника наказного атамана, и вы зря беспокоитесь обо мне.
Оксана произнесла это высокомерно, громко, и Ольга подумала: «Племянница наказного… Если ты такая сильная, лучше бы помогла нашим шахтерским», — но не сказала этого, а лишь мягко возразила:
— Здесь живет ваш брат, и про такие дела не кричат.
— А что делают?
— То, что надо, — с досадой ответила Ольга. — Так жить, как мы живем, нет терпенья. Переделать надо такую жизнь!
— Нет такой силы.
— Неправда, есть.
— Уж не вы ли с Леоном?
— Брат ваш, зять — пролетариат одним словом, — отчеканила Ольга. — Конечно, если бы нам больше помогали такие, как вы, образованные, ученые люди, мы скорее перевернули бы жизнь. Но, видать, не всякий поможет нам. Опасное это дело — можно угодить в тюрьму.
Оксана обиделась. В словах Ольги, простой шахтерской девушки, была какая-то своя, хорошо осознанная правда. Тем не менее Оксана, не скрывая раздражения, сказала: