Искатель, 2014 № 12

Александр Филиппов

ВСЕ ПО-ЧЕСТНОМУ

Клифт бежал по гулкому, заполненному народом залу ожидания Казанского вокзала, перепрыгивая через чемоданы и сумки, увертываясь ловко от дребезжащих тележек с багажом, успевая следить краем глаза за тем, чтобы носильщики — верные помощники ментов — не подставили ему предательскую подножку.

В тюрьму ему никак нельзя. Только вчера откинулся от хозяина, можно сказать, не нагулялся еще на воле — и вдруг такой, как у малолетки, ремесло щипача осваивающего, облом.

Влип, как фрайер! Ну кто, скажите пожалуйста, из нормальных москвичей и приезжих в столицу носит сейчас набитые деньгами бумажники в задних карманах брюк? Нет нынче таких лохов, не осталось в природе, в принципе. А ему, карманнику с четвертьвековым трудовым стажем, вдруг такой и попался.

Стоит эдакий респектабельный мужчина в белой рубашке, чуть за тридцать в хвосте очереди к железнодорожной кассе и беззаботно, коротая время, сложенную вчетверо газетку почитывает. А из заднего кармана его серых, тщательно отглаженных брюк такой лопатник торчит! Тисненой кожи, пухлый, как сдобный пирожок свежей выпечки, набитый, надо полагать, аккуратно сложенными в пачечки по отделениям купюрами разных достоинств. И не исключено, что благородно-зелеными баксами или разноцветными евриками…

Клифт аж едва не загулил, словно увидевший долгожданную маму младенец, еще чуть-чуть, и пузыри слюней от вожделения пускать бы начал. Расскажи пацанам — помрут со смеху от такой дешевой подставы! А у него от жадности рамсы попутались. И то! Москва — город богатый. Может, они здесь, в Москве, совсем зажрались, в потном кулачке каждую сотенную, как в провинции, не сжимают, для них деньги — тьфу, и даже такой вот бумажник можно вполне без присмотра оставить. А он, Клифт, совсем по нулям. Только что из зоны. Понятно, кенты на воле встретили как полагается, подогрели, на хату определили. Но любой долг платежом красен. А в воровском мире — тем более. А то попадешь в непонятные! И кончишь жизнь в петушатнике…

Он, Клифт, жулик авторитетный. Хоть и не в законе, но живет по понятиям и в воровском мире человек известный. Ему впадло нахлебником у кого бы то ни-было состоять. Тем более что руки-то вот они. Золотые, прямо скажем, ручки, даже в годы отсидок четками тренированные.

Спецы из чужих карманов денежки тырить — они тоже по мастям, как игральные карты, подразделяются. Есть ширмачи, которые через руку, в чужом кармане или сумочке шарящую, плащ или курточку перекидывают и тем от посторонних глаз прикрываются. Есть трясуны — те одним точным, неощутимым почти для владельца ударом, бумажник из любого, даже самого укромного кармана выбить могут. Писари режут сумочки или одежду бритвой или монеткой заточенной. Рыболовы — крючками вытягивают. Хирурги — пинцетами. Щипачи чаще группами работают. Один отвлекает жертву, другой карманы чистит. Есть еще колесники — в общественном транспорте трудятся, и, соответственно, магазинщики, рыночники. В метро народ кроты шерстят. Дубилы — черти полуопущенные, на жратве специализируются. Стащат батон хлеба из авоськи, палку колбасы или банку консервов — тем и счастливы. Самые козырные из карманников — марвихеры, которые только солидными клиентами с толстыми бумажниками интересуются. И хотя Клифт владел виртуозно всеми способами краж, к марвихерам себя относил. Вор-одиночка. Пальчики — как у музыканта, причем слепого. Чуткие. Не только выпуклые буквы Брайля могут легко различить, но и бумажник сквозь толстое шерстяное пальто или кожу дамской сумочки нащупать. А дальше — дело техники, десятилетиями отточенной. Никаких бритв, пинцетов — с ними спалишься, потом не открестишься. Только пальцы — юркие, как рыбки в воде, нежные, как у любовницы. Чик — пуговичку легким касанием расстегнули, вжик — замочек-молнию. И — нырк в щелочку, в нутро теплое, цап-царап бумажничек, кошелечек — и как не бывало его. Высший шик — еще и пуговку, замочек-молнию опять застегнуть. Чтоб не сразу хватились. На все про все секунда уходит. Быстро, точно, красиво…

А на этот раз лажанулся. Приметил тот аппетитный бу-мажничек, состроил морду интеллигентно-заполошную и попер сквозь очередь: «Простите… извините ради бога… Мне только время отправления уточнить…» Ломанулся, как дурак в буфет с одной копейкой. И, протискиваясь, вежливо так, бережно, очередников в кассу левой ручкой отодвигал. А правой, походя, прихватил бумажничек за верхний краешек у лоха из заднего кармана брюк. И… стоп! Лох беззаботный с газеткой вдруг хвать Клифта за руку. Ту самую, что с бумажником. По-ментовски так, намертво крепко — хвать! И — стоять! УТРО! Вы задержаны!

Тут же еще архаровцы подскочили — с видеокамерой портативной, на Клифта объективом, как пистолетом, нацеленной. Видать, скрытно все моменты кражи фиксировали. Понятное дело — профессионалы, опера из отдела по борьбе с карманными кражами. Умеют, суки, щипачей с поличным брать. А он-то, Клифт! Ну не фрайер ли?! На живца, как голодного щучонка, словили!

А тот, что с лопатником в кармане рисовался, уже распоряжается:

— Та-ак, па-апрошу вас, граждане… В вашем присутствии задержан вор-карманник. Мы должны оформить вас как свидетелей…

Ага, щас! Опять за колючую проволоку, срок мотать? Не дождетесь. И-эх, была не была! Чать, не подстрелят в переполненном-то народом зале!

Клифт извернулся, саданул держащего его за руку оперативника коленом в пах, боднул головой в лицо и, когда тот, ошалев на мгновенье от боли, ослабил хватку чуток, крутанулся юлой, вырвался и помчался сквозь людскую толпу.

— Держи! Держи вора! — орали опера у него за спиной, но Клифт, парень не промах, скача по проходу между диванами с дремлющими на них пассажирами, тоже заорал истошно, тыча указательным пальцем куда-то перед собой:

— Держи вора! Вон он, вон он гад, побежал!

И все встречные крутили испуганно головами, смотрели послушно, ориентируясь на указующий перст Клифта, но поди разберись в такой суматохе, кто вор, если даже опера мало отличимы от жуликов по гражданке!

Тут вдруг подвернулся на пути цыганенок подросткового возраста, заметался, то ли испугавшись переполоха, толи по причине нечистой совести, — тоже, должно быть, промышлял тем, что плохо лежит, и Клифт заревел с восторгом, науськивая на него толпу:

— Вот он! Хватай! Вяжи! Где полиция?! — а сам шмыгнул шустро в противоположную сторону.

И теперь он мчался, запаленно дыша, по перрону, мимо зеленых, покрытых белесой пылью нездешних мест, пассажирских железнодорожных составов, а позади, он чуял это, как зверь, не оглядываясь даже, молотили за ним, резво перебирая ногами, опера, не поддавшиеся на его уловку, словно хорошо натасканные гончие псы, взявшие горячий и верный след. Молодые опера, ч-черт, легкие у них не прокуренные, сердца чифиром лагерным не подсаженные, быстрые опера, стремительные, как пули, и Клифт, задыхаясь, отчетливо понимал, что на этот раз ему от них не уйти.

Озираясь затравленно по сторонам, он приметил, что в состав, тот, что был справа от него, началась посадка. У открытых дверей вагонов толпились пассажиры и провожающие, а строгие проводницы придирчиво рассматривали посадочные билеты.

Миновав одну такую группу людей, Клифт подбежал к следующему вагону. Здесь у подножки замешкалась молодая мамаша с чемоданом и ребенком в руках.

— Позвольте, я вам помогу, — мигом нашелся Клифт.

Женщина, прижав к себе ребенка, доверчиво позволила взять из рук чемодан.