Иные
Шрифт:
– Вы, наверное, хотите сказать пережить? – уточнил Блейз.
– В общем, да. Вам всегда следует помнить – все происходящее с вами неестественно и в конечном итоге преходяще, то есть временно. Постепенно все пройдет, хотя иногда вы и будете испытывать определенные неудобства самого разного свойства в течение, скажем, нескольких лет. Но все эти неестественные реакции постепенно пропадут, сначала становясь все реже и реже, короче и менее болезненными…
Голос Каджа как будто все больше и больше отдалялся и становился тоньше. В комнате становилось темнее. Блейз больше не видел Тони, а Кадж, стоявший прямо над ним, постепенно превращался в расплывчатый силуэт.
– Кажется, я снова отключаюсь, – сказал или подумал, что сказал, Блейз. Впрочем, ему казалось, что он слышит свой голос, тоже какой-то странно далекий и пронзительный, – но сейчас это происходит постепенно, а раньше – всегда внезапно. Я вдруг оказывался где-то в другом месте… и через некоторое время.
– …Однако вы, Блейз Аренс, человек необыкновенно способный, – тем временем продолжал Кадж. – И в состоянии воспользоваться или научиться пользоваться теми самыми естественными созидательными возможностями, наличие которых у каждого человека доказали триста лет назад экзоты. У вас они тоже есть, и может быть, с их помощью вам удастся ускорить или облегчить процесс выздоровления. Помните одно – хоть это и очень мощная сила, управляется она не сознанием, а подсознанием…
– Скажите, а сейчас я отключался хоть на какое-то время? – снова спросил Блейз Но Кадж как ни в чем не бывало продолжал, и голос его отдалялся все больше —…Вам придется развить в себе связь между сознанием и подсознанием. Но, думаю, вам это вполне по силам. Вот только вам придется самому придумать, как этого добиться.
– Я знаю. Я уже делал это.
– …Лично я смогу облегчить вам лишь самые болезненные проявления. Но когда боль будет связана с психическими нарушениями, я бессилен, так как обезболивающие средства в случаях, подобных вашему, лишь вредят и мешают организму должным образом бороться с болезнью…
Слова Каджа стало практически невозможно понять, да и сам он будто растворился в окружающем мраке. Блейз напрягся, пытаясь расслышать то, что он говорит.
– …помните, что я вам сказал…
– Обязательно, – отозвался Блейз. Но после этого он перестал вслушиваться и медленно ушел в никуда – унося, однако, с собой удивительно важную информацию о созидательной энергии человека, почерпнутую от Каджа.
Этой информации буквально не было цены. Именно с ее помощью Блейз как раз и мог претворить в жизнь все свои планы. Из этого получался символ, привлекательный для всех обитателей Новых Миров, – что-то вроде «золотых» орлов на штандартах, которые Наполеон Бонапарт вручал своим полкам, позаимствовав идею у древнеримских полководцев. Даже если бы Кадж вдруг предложил оплатить все межзвездные перелеты Блейза за следующие шесть лет, он и то не сделал бы столь ценного подарка.
Несколько раз после этого разговора Блейз ненадолго приходил в себя, но потом никак не мог вспомнить, что он в эти периоды делал или говорил и тем более сколько времени оставался в сознании. Наконец однажды, очнувшись, он осознал, что пришел в себя, хотя окружающее воспринималось с трудом.
Мерзкое ощущение, о котором он говорил Каджу, к этому времени усилилось, став настоящей болью или чем-то, настолько напоминающим боль, что разницы практически не было. Раненый бок тоже напоминал о себе. Но этой боли практически не было заметно, настолько она тонула в общем отвратительном самочувствии. Еще у него началась жестокая лихорадка с мучительными приступами головокружения.
Но и в этом состоянии он мог думать, хотя и довольно бессвязно. Мысли при полном расстройстве нервной системы скакали как кузнечики, ни на чем конкретно не сосредотачиваясь, но возникая одна за другой. Он попробовал сконцентрироваться на окружающей обстановке, и на какое-то мгновение это ему удалось. Тони по-прежнему сидела рядом с его постелью, а в комнате царил все такой же полумрак.
– Я что-то говорил? – хрипло спросил он. – Мне показалось, что я говорю…
– Немного. – Тони положила ему на лоб восхитительно прохладную ладонь.
– Здесь так жарко, – пожаловался он и был поражен тем, как по-детски жалобно звучал его голос.
– У тебя жар, – пояснила Тони. – Но ничего страшного. Честное слово. Просто расслабься, и все.
– А что я говорил? – поинтересовался Блейз.
– Ничего особенного. – Он впитывал голос Тони как губка и успокаивался. В этом было нечто напоминающее гипноз. «Я же почти не поддаюсь гипнозу», – подумал Блейз, и тут какой-то слабенький голосок, долетевший откуда-то из глубин его сознания, добавил: «Но ведь так было раньше. Может, теперь все по-другому?»
– Нет, скажи! Я должен знать! – все так же жалобно потребовал Блейз. – Что я говорил?
– Ты вспоминал о ферме Генри. – Голос Тони проникал в него, обвивая кольцами то, что причиняло ему страдания, и облегчал их. – Спи, мой Блейз. Спи.
И он снова отключился. Когда он проснулся, то обнаружил, что находится уже в другой комнате – более просторной. Рядом с кроватью так же стояло кресло, в котором сидела Тони. Знакомый уже полумрак граничил с полной темнотой. Значит, его сюда перенесли. Если до этого он и был на корабле, то теперь находился где-то в другом месте.
– Где я?
– На Гармонии, – ответила Тони. Она сказала это так, будто просто закончила фразу – последнюю фразу, которую он запомнил из предыдущего их разговора, перед тем как провалиться во тьму небытия.
– Ага, – пробормотал он, – хорошо… это очень хорошо… – Но тут его голос как будто зажил своей жизнью и независимо от него продолжал: «Именно сюда я и хотел попасть. Прежде чем возвращаться на Новую Землю, нужно закончить все дела здесь. Нельзя терять ни минуты. Чтобы потянуть сразу за все нити, их нужно связать узлом в одном определенном месте, и, завязав этот узел, я должен знать, в каком месте нахожусь я сам. Но прежде всего нужно уладить дела с Маккеем. Пьянство… Этот человек стал закоренелым пьяницей. Этот порок был заметен в нем и раньше, много лет назад. Я знал…»
Со все растущим ужасом Блейз осознал, что продолжает и продолжает говорить, голос вышел из-под контроля, и слова так и льются из него потоком. Тони по-прежнему сидела возле него и продолжала молчать. То, что он говорил, как будто разбивалось об нее и обтекало двумя потоками – подобно тому, как валун посреди реки рассекает течение надвое. Но она наверняка все слышала и понимала, хотя все это он не хотел бы доверять ни одному человеку, и уж тем более ей, из боязни оттолкнуть ее от себя правдой о себе, настолько невыносимой, что она отвернется от него… а слова все лились и лились…