Игуана
Шрифт:
Всем нынче молоденьких подавай. Так чтоб непременно натуральная блондинка и ноги от коренных зубов…
А остальным что? Вешаться?
Сволочи…
Она не могла бы ясно и четко ответить, кого она имела в виду под словом «сволочи».
Молодых мужчин с сухими мускулистыми ногами, плоскими животами и волосатой грудью, которые ей всегда нравились и которые почти никогда, даже во времена её юности, не обращали на неё внимания. Или молодых женщин, которые, как она считала, в силу своей доступности, отбивали у неё поклонников.
Скорее всего – и тех, и других.
Она была наблюдательна – иногда, как сегодня по утру, достаточно самокритична. Но большим философом, как говорится, никогда не была. Не её это дело.
А что её дело?
Вначале – это был профессиональный спорт.
Дочь старшего прапорщика, впрочем, к моменту её рождения таких званий в нашей армии ещё и не было, и был её папахен старшиной сверхсрочной службы, по местному, «макаронником», в глухом и сером от пыли и комаров местечке Васьково под Архангельском. Тоска-а-а…
Тощая, голенастая, с острыми коленками, черными жесткими волосами и недоверчивым взглядом черных настороженных глазенок, она при всей своей некрасивости не была с детских лет обделена мужским вниманием.
Но, до 18 солдатня васьковская, побаиваясь закона и её краснорожего папахена, задирать юбчонку не решалась. Зато уж после окончания школы пустилась она во все тяжкие, не спрашивая разрешения напивавшегося к вечеру дешевым пивом отца. А у матери разрешения вообще никто не спрашивал. Что с неё взять – бессловесное существо. Одно слово – мать…
Замуж она все же вышла. За такого же макаронника, как отец. Вместе выступали за сборную по стрельбе армии ПВО расквартированной на Русском Севере со штабом в Архангельске. И то, может, был у Степана свой расчет. Сколько ж можно в казарме жить. А так у тещи на блинах. А потом и вовсе складно вышло – уехала на Большую землю, в теплый город Кишинев семья сверхсрочника Бадюла Ивана, что занимала вторую половину их домика. И вселилась туда молодая семья. Так что и весь дом получился – их, пробили дверь в спальне и стали друг к дружке в гости ходить, не вылезая в холодные пуржистые архангельские зимы наружу. Лепота!
Это Степке, пню стоеросовому, – лепота.
А у неё мечта была.
И когда, задрав юбку, в темной проекционной драл её во время сеанса киномеханик Валера, и когда зажимали её во время соревнований в раздевалке, в купе поезда, везущего сборную за победами, в холодной казарменной «ленинской комнате», она стиснув зубы и получая свое маленькое удовольствие, мечтала. Что вот вырастет, станет олимпийской чемпионкой, получит квартиру в Москве, бросит (это потом уже), мужа и (а это навсегда) противное Васьково, и заживет жизнью сказочной принцессы.
Фиг вам… Не так все просто…
Она нежно перебрала в ящике огромного комода красного дерева несколько десятков изысканных трусиков. Дольше других удержала в руках привезенные с задания в Голландии «деликатные» трусишки.
Если их надеть, вроде, рюшечек черных, кружавчиков – много, а закрыт только лобок. Все остальное наружу. Лобок у неё был аккуратно подбрит по новейшей моде, так что, не смотря на складки кожи на животе и некрасиво выпирающие кости таза, выглядела бы она в этих трусишках, на которых было вышито по-голландски красивое слово – «этуаль», очень даже прикидно.
Она с сожалением отложила трусики в сторону.
Не по делу.
В сторону были отложены также розовые с бутонами из белых кружев, черные прозрачные, голубые с розовыми маргаритками.
А натянула она на свою жилистую задницу, выцарапав из глубин ящика, короткие, по моде 70-х годов, спортивные трусики. Они были из мягкой ткани, эластичные и не сдерживали движений.
Через небольшую, с коротко стрижеными жесткими черными волосами голову она натянула такую же майку. Осмотрела себя. Грудь у неё была остренькая, с крупными коричневыми сосками, при виде мужиков быстро твердеющими и зазывно выпирающими даже сквозь плотную ткань. Но сейчас мужиков рядом не было. И даже мягкая ткань майки не могла подчеркнуть приличное состояние её титек.
– Зато с большими титьками стрелять хуже, – словно отбрила она воображаемого оппонента. Если из винта с оптикой, то отдача бывает та еще. Все тело будет в синяках. В смысле, все плечо и грудь.
Да и грудь мешает лежа прицеливаться.
Словом, с точки зрения профессии – грудь у неё в самый раз.
Потому что по профессии Сигма была киллером.
Ну, что такое киллер, это сейчас все знают. А что такое сигма, многие уже и подзабыли. Слово это из школьных уроков то ли физики, то ли геометрии. Что-то такое скучное и плоское, жесткое и малопонятное. Какой и была она для одноклассников на протяжении всех её школьных лет. Кличуха – оттуда, из васьковской семилетней школы. И когда Игуана предложила ей стать её личным киллером и выбрать себе кличуху, она вспомнила про школьное прозвище и выбрала его. Так привычнее. А уж если кто и услышит звучащее как пароль в телефонном разговоре слово-вопрос:
– Сигма?
…То ни один придурок не догадается.
Ментов она считала людьми глупее себя. Потому что исходила из понятного ей первоначального тезиса – они есть по сути своей солдаты, сержанты, старшины и офицеры. Такие же, как её папахен и его корешманы-придурки. Их она считала глупей себя. Значит и эти – глупей.
Отношение к милиции и вообще правоохранительным органам строилось у неё на собственных умственных предположениях.
Ее ещё никогда не задерживали, не арестовывали, не судили.
Профессия такая.
У киллеров не бывает двух ходок в зону.
Если попался, то либо менты засудят, либо свои замочат.
Она не попадалась.
Почему? А судьба такая.
Она стреляла из пистолета за сборную армии до 35 лет. Вид спорта такой, что и дальше можно было бы. Но денег стало на спорт не хватать. И сборную распустили. Спортроту перепрофилировали на строительство дач для криминальных элементов. Тренеры ушли в частные тиры, в секьюрити. А про неё забыли. И она пять лет влачила довольно жалкое существование. Тренировала детишек в ДЮСШ. Пока и ДЮСШ не ликвидировали за неимением денег. Тут её и нашли эмиссары Игуаны. Тоже, конечно, случай помог. Потому что занесло их со Степаном на золотые прииски в Якутск. Степка, придурок, себя в этом деле не нашел, пошел охранником к старателям, добывавшим по лицензии сырые алмазы. Лицензия оказалась липовая и всех посадили. Может, и было у них все нормалек, но встали частные старатели поперек дороги одной; важной и толстой даме, которая как оказалось, контролировала добычу сырых алмазов во всем регионе. Приехала она на разборку в Якутск. И полилась кровушка, и пошли по этапу старатели, кто не сумел с ней договориться. Бабки, в смысле деньги, швыряла направо и налево, да не старателям и их семьям, оставшимся ни с чем, а ментам, фээсбешникам, судьям…