Чтение онлайн

Кому нужны?

Я не знаю… Но ты разве не чувствуешь?..

Я чувствовал, и слишком хорошо. Смотрел в сырую нетьму за забралом, с которого стекала ржавчина, и думал, что знаю. Рыцарь отдал мне свою ржавчину. Дева отдала тебе свой яд. У них больше ничего не осталось… Они теперь чисты?

И что же, теперь мы — вместо них?..

Я легонько оттолкнул Йевелин и шагнул вперед.

Посмотри ей в лицо.

Что?..

Слышишь, заставь себя. Посмотри ей в лицо. Скажешь мне, что ты там увидишь. У Стальной Девы лицо есть, но в него никто никогда не смотрит. Верно? А у Ржавого Рыцаря просто нет лица. Просто… просто нет…

Просто я решил, что его нет.

…Эван…

Мое имя было слабым, еле слышным и как будто чужим. Я сделал еще один шаг и оказался перед Ржавым Рыцарем, стоявшим все так же неподвижно, будто огромная страшная марионетка, когда ею некому управлять.

За моей спиной зашуршала мокрая листва.

Капли дождя барабанили по латам Рыцаря, па которых с каждой минутой оставалось все меньше ржавчины, и кленовые листья прилипали к мокрому железу.

Йевелин?

Что ты увидела?

Мы теперь… это вы?

Вы нами и были с самого начала, да?

Я протянул руку. Забрало было таким ледяным, что к нему едва не примерзали пальцы. Оно поддалось с неожиданной легкостью.

У Ржавого Рыцаря было мое лицо.

Я повернулся к Йевелин, и в тот же миг она повернулась ко мне. В ее глазах я увидел… нет, не ужас и не растерянность… Что-то третье.

Я взял ее правую руку и положил на свое левое запястье, и она сжала его. А я сжал ее.

Дождь лил, и лил, и лил, но желтых листьев всё равно было больше, чем воды.

В этом мире никогда не бывает ветра.

— Милая… вот мы и вместе… я здесь…

— Не подходи ко мне.

В этом мире никогда не бывает тепла.

— Что?.. Почему?! Я сделал это… ты знаешь? Ласкания, я сделал, как ты хотела!

— Что ты сделал? Убил этих несчастных детей? Ты думаешь, что это надо было сделать ТАК?

В этом мире никогда не бывает лета.

— А как?! Я сомневался, но…. когда увидел их, заговорил с ними… и потом… УВИДЕЛ их… Я понял, что ты права, ты всегда была права. Им нельзя соединиться в Демоне, ты же сама мне сказала! Ты столько раз мне говорила!

— И ты решил, что, если убить их, они не смогут соединиться?

В этом мире никогда не бывает правды.

— Я…

— Ристан, я всего лишь мертворожденный оракул. Я знаю только то, что мне положено знать. Я знаю, что из двух демонов, которые создали что-то третье, нельзя создать еще одного демона. Нельзя не потому, что тогда закончится мир. А потому что это НЕВОЗМОЖНО. Нельзя — и невозможно, понимаешь? Безымянный Демон не освободится, он просто умрет. И бедные дети умрут тоже, но не тогда и не так, как ты захотел. Просто умрут все. И будет одна только боль. А в этом мире не бывает боли.

— Ласкания…

— Почему ты так привязался к своей игре? Они бедные, слабые дети, и они сумели понять, что игр не бывает. А ты… ты убеленный сединами старец, Ристан, и что же? Разве так можно…

— Ласкания…

— А я ведь любила тебя… В этом мире нет любви. Вся любовь осталась там, вовне.

Дождь лил непрерывно, как будто в этом мире больше никогда не будет солнца. Впрочем, если и будет, я всё равно его не увижу.

Мы с Йевелин зря посмотрели в их лица. Это стало роковой ошибкой. После этого мы уже не могли сказать «нет». Просто не могли… хотели бы, да не могли. От себя не убежишь. Можно долго пытаться, но рано или поздно придется признать поражение.

Мы признали поражение.

Неправда. Не говори так. Это не поражение, это то, чего нельзя избежать.

Боги! Йев, перестань. Некоторые мои мысли предназначаются не тебе. Их не так много, в конце-то концов.

Я не видел ее с тех пор, как мы, нещадно поливаемые дождем, ступили в крытый храмовый двор. Ее увели в одну сторону, меня — в другую. Можно было сопротивляться и попытаться бежать, но зачем? Чего нам бояться? Мы уже и так мертвы: нас оживили только для того, чтобы были живы наши сердца. Потому что мертвое сердце не способно создать что-то большее.

И куда бы мы отправились, если бы снова сумели освободиться? В твой Шангриер, Йев? Может быть. Но нам было бы страшно. Сейчас не страшно, а там… Там снова пришлось бы играть. Когда заканчиваешь одну игру, так не хочется снова ввязываться в новую. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Нет уж, я предпочитаю закончить эту игру по всем правилам. Да, это подлые правила, но я все равно не стану их нарушать. Потому что они мои. Они — это я.

Моя игра — это я.

И я думаю теперь… разве это так плохо, Йев? Посуди сама. Когда я ехал в Даллант, потом о Мелодию — это было моей игрой. В столице и потом, в Билберге — твоей… Потом, снова в лесах — кажется, нашей общей?.. Жаль только я не уловил момент, когда игра перестала быть игрой. А раз так, то какая разница? Между играми каждого из нас, и общими играми, и даже неиграми? Ведь по большому счету, это все просто слова. А каждое слово… ты помнишь?

…Значит лишь то, что подразумевал сказавший его первым.

Да. Кто первый назвал это игрой? И не всё ли равно, что он хотел сказать, если мы знаем, что это просто жизнь? Просто вот такая жизнь. Какая-никакая… но жизнь.

Она заканчивается, Йев, или только началась?

На этот раз меня заперли в подземелье. Не знаю, где поместили Йевелин — может быть, в той самой комнате, из которой я сбежал несколько месяцев назад. Тут было сыро и очень холодно. Может, оттого, что снаружи осень, а может, тут всегда так. Я надеялся, что мне не придется сидеть здесь слишком долго. Помнится, Миранду подвергли какой-то «подготовке», занявшей несколько лет. Да я тут раньше сдохну, это точно. Факел с внешней стороны двери сменили всего два раза, а у меня уже ныли почки. Миранду, я полагаю, два года держали в более комфортных условиях, и то она поседела…

Кстати, Йев, всё забывал спросить. Какого цвета были ее волосы?

Черные.

Черные. Они быстрее седеют, говорят. Я быстро поседею.

Ко мне никто не приходил. А мне хотелось увидеть мальчишку, который уже спас меня однажды, но вряд ли был способен спасти меня опять. Один раз я просто извел стражника у двери требованиями принести мне пергамент. В тот момент это казалось мне очень удачной шуткой.

Алоиз пришел нескоро. Я знал, что он придет, и не понимал, зачем так тянуть. Кажется, наличие полноценной информации — самое малое, чего я заслуживаю.