Игрок
Шрифт:
Я давлю на их единственное слабое место. На жадность.
– Где они? – наклонившись ко мне спрашивает один.
– В городе… в тайнике… я покажу…
– Ты нам всё покажешь и расскажешь… И не вздумай с нами играть, мы тебе не фраера!
Бандит поднимает ногу и давит каблуком ботинка мне на правую руку.
Я слышу хруст и понимаю, что хрустят мои пальцы.
– Покажу! Честно!
– Тащите его в багажник!
Он снова заносит ногу, бьёт и меня накрывает темнота.
Темнота закончилась на дороге. Наверное, замок у багажника машины оказался с браком, так что он не сработал как следует. А может, просто поторопились.
И на одном из ухабов багажник открылся.
В тот момент я долго не думал, что меня ждёт и так понятно. Поэтому я приподнялся на сломанных руках, – боль была адская – и вывалился из машины. Благо что на этой дороге, несмотря на вечернее время, были и другие автомобили. А при свидетелях эти уроды вряд ли рискнули останавливаться и запихивать меня обратно.
Так и произошло, машина не остановилась, а наоборот, водитель дал по газам.
И всё бы было хорошо, но, на мою беду, прямо за машиной моих похитителей ехал сто тридцатый ЗиЛ. Затормозить он не успел.
Выжить-то я выжил, но вот всё что ниже пояса оказалось парализовано. Включая то, о чём вы подумали. Вообще всё. Часто потом я гадал, подарок ли это от судьбы, или издёвка.
Из воспоминаний меня вырывает телефонный звонок. Машинально хлопаю себя по карманам и только потом вспоминаю, где искать аппарат. Прохожу в прихожую и снимаю чёрную бакелитовую трубку.
– Алло, Михалыч, ты? – слышу я голос.
Через секунду понимаю, кто это. Мой редактор в издательстве, Костя Синицын.
– А кто ещё? – отвечаю. – Конечно, я.
Внутри возникает странное чувство, что я играю сам себя в любительском спектакле и сейчас не должен сфальшивить. «Синдром самозванца», так, кажется, это называется.
– Звоню тебе напомнить, что у тебя сегодня вечером встреча с крымскими виноделами.
Значит, дату я угадал верно. Тот самый день.
– Знаешь, Костя, я что-то не хочу писать эту книгу, – говорю, а отголоски воспоминаний о Ялте по-прежнему вертятся у меня в голове. – Отдай это задание кому-нибудь другому. Любой зубами вцепиться в возможность летом за государственный счёт поехать на ЮгА.
– Э нет, старик, ты не соскочишь, – смеётся Костя. – Главный хочет роман именно «нашего молодого дарования». Напомнить, кого так называют?
– Не надо, я помню, – у меня вдруг возникает чувство, что время – это такая упругая субстанция, которая сопротивляется моим попыткам его изменить. – Но я всё равно не буду его писать.
– Вот что товарищ Евстигнеев, – тут же голос Синицына становится серьёзным. – Выкиньте эту дурь из головы.
– Нет, и ещё раз нет. Я в Крым не поеду.
Услышав это, он тяжело вздыхает и продолжает более участливо:
– Писатель, твою мать, творческая натура чтоб тебя. В общем, так. До этой дегустации ещё целый день. Так что подгребай в редакцию. Если ты так сильно настаиваешь, то сам говори с главным. Но сначала зайди ко мне. Хочу разобраться, почему ты отказываешься от того, что сам добивался три месяца. Ты же сам идею этого романа предложил. В общем, жду тебя через час.
Сказав это, Синицин кладёт трубку, а я достаю из телефонной тумбочки сигареты и коробок спичек. Надо же, помню, где они у меня лежали.
Выкурив сразу две сигареты в открытое окно кухни, я захожу в ванную, умываюсь и иду собираться.
Глава 2
К старинному особняку с белыми колоннами я подхожу минут за пятнадцать. Это здание, известное в Москве как «Дом Ростовых» знают все счастливые обладатели корочки «Союза Писателей СССР». Улица Воровского, которая до и после советской эпохи именуется Поварской, как раз соединяет старый и Новый Арбат. То есть, сейчас просто Арбат и проспект Калинина.
В Советском Союзе, чтобы быть писателем недостаточно просто марать бумагу. Нужно быть признанным коллегами, старшими товарищами, собратьями по перу. «Писатель» – это такая же профессия, как слесарь или бухгалтер. Так что одного желания мало, требуется квалификация.
Чтобы быть причисленным к составу избранных, надо не просто публиковаться в журналах и получить известность, но и пройти специальную аттестационную комиссию. В составе моей, например, присутствовала сама Наталья Дурова, знаменитая дрессировщица. Только потом я узнал, что она ещё и детские книжки пишет.
Прохожу вдоль кованой ограды, вбегаю вверх по мраморной лестнице, которую можно снимать в кино про балы и дворянские усадьбы и погружаюсь в круговорот людей и кабинетов.
В редакторской висит густой сигаретный дым, постоянно звонят телефоны и по ним отвечают сразу несколько голосов. Место Кости Синицына пустует. Его блондинистая коллега из за соседнего стола пожимает плечами и я ухожу на поиски, ныряя обратно в людской поток.
– Евстигнеев, ты почему без носков, – слышу за спиной строгий женский голос.