Чтение онлайн

– Ладно, Генри, давай ближе к делу. Чего ты хочешь?

– Это очень просто, – сказал он. – У нас есть для тебя работа.

Как громом пораженный, я смотрел на него пристально, затем громко расхохотался:

– Шутишь небось. Войне конец. В Европе она вряд ли продлится дольше пары месяцев. Тебе это так же хорошо известно, как и мне.

– На материке – да, но острова в проливе – другое дело.

Я нахмурился, но он, вытянув вперед руку, остановил меня:

– Дай мне объяснить. Уже несколько месяцев военно-морское соединение сто тридцать пять готовит операцию «Яйцо в гнезде» по освобождению островов пролива Ла-Манш, но эту операцию планируется провести только после того, как немецкий гарнизон сдастся. Все наши надежды на то, что не придется воевать на побережье. Для гражданского населения это может стать катастрофой.

– Ты полагаешь, что они могут попытаться удержаться там после разгрома в Европе?

– Давай рассуждать так. Вице-адмирал Гуффмейер, командующий войсками на островах пролива Ла-Манш, всячески демонстрирует намерение воевать. В ночь на восьмое марта он атаковал Гранвиль с двумя тральщиками. Они уничтожили три корабля и кучу оборудования в доках. Когда Денитц поздравлял его, Гуффмейер заявил, что готов продержаться на островах еще год.

– А не мог он блефовать?

Генри снял очки и стал тщательно протирать стекла носовым платком. Потом ответил:

– В течение ряда лет Гитлер направлял людей и боевую технику на острова. Он опасался, что мы можем вторгнуться туда первыми, чтобы получить трамплин для прыжка в Европу.

– Стало быть, он ошибся. Не значит ли это, что острова можно уже списать со счетов?

– Сильнейшие фортификационные сооружения в мире, Оуэн, – спокойно сказал он. – Такое же количество опорных пунктов и батарей, которое они имели для обороны всего европейского побережья от Дьеппа до Сен-Наэра. Добавь к этому гарнизон в сорок тысяч – и ты поймешь, что я имею в виду.

– А я-то что могу сделать?

– Возвращайся домой, Оуэн, – сказал он. – Возвращайся на Сен-Пьер. Я так и знал, что ты будешь рад этому.

Сен-Пьер – самый отдаленный из островов пролива Ла-Манш и четвертый по величине. В пятидесятых годах XIX века британское правительство, встревоженное укреплением французской военно-морской базы в Шербуре, разработало план, по которому Олдерни стал бы своего рода Гибралтаром на севере. Большинство рабочих, присланных для возведения укреплений и фортов, были ирландцами, спасающимися от последствий голода, охватившего их несчастную страну.

Подобный же план, хотя и не такой грандиозный, был принят и для острова Сен-Пьер. Для расширения бухты у Шарлоттстауна был сооружен волнолом, а в разных местах на побережье поднялись четыре форта.

Рабочая сила для Сен-Пьера набиралась из Южного Уэльса, чем и объясняется то странное сочетание валлийского, французского и английского языков, которое обнаруживалось повсюду на острове. Вот из-за чего мой отец, а вслед за ним и я носили такое имя – Оуэн Морган, хотя матушка моя, упокой Господь ее душу, была урожденная Антуанетта Розель и говорила по-французски, специально для того, чтобы научить меня, до последнего своего дня.

Стоя теперь здесь, на утесе мыса Лизард, я всматривался в даль на юго-запад, туда, где за горизонтами лежали Бретань, залив Сен-Мало и остров Сен-Пьер; на мгновение, всего лишь на миг я вновь увидел этот серовато-зеленый остров, эти гранитные утесы, заляпанные птичьим пометом, птиц, с криком кружащихся в огромных облаках: гагар, бакланов, чаек, куликов, а вот и мой любимец – буревестник. И я услышал смех, слабо донесшийся сквозь шум ветра, и, кажется, снова увидел девушку, загоревшую под лучами летнего солнца; ее волосы развеваются, когда она убегает от босоногого мальчишки-рыбака. Симона. Протяни я руку – кажется, коснулся бы ее.

Чье-то неожиданное прикосновение к руке вернуло меня к реальности. Я обернулся и увидел стоящего рядом Генри. Он слегка хмурился, так как дело было серьезное.

– Ты пойдешь, Оуэн? – спросил он.

В течение пяти с половиной лет я выполнял распоряжения этого человека, жил в постоянном страхе за свою жизнь, лгал, убивал, лишал людей жизни, пока, кажется, сам полностью не переродился. А после кровавого дела в Вогезских горах, после восьмидневного боя с отборными эсэсовскими войсками, из которого я вышел калекой на всю жизнь, я полагал, что те времена канули в вечность. И вот теперь сердце мое тяжело забилось и горло пересохло.

– Я кое-что хочу тебе сказать, Генри, – ответил я; мои руки слегка дрожали, когда я прикуривал сигарету. – Загораю я здесь порядочно, пытаюсь писать – не получается, хочу любить одну из прекрасных женщин, которых встречал в жизни, – тоже не удается. Есть у меня приятель, живущий неподалеку, у которого я беру столько шотландского виски довоенного изготовления, сколько душа пожелает, но я, кажется, потерял вкус к нему. Мне спалось лучше, когда мы были на марше во Франции, в самые мрачные дни сорок первого, чем спится теперь. Как ты думаешь, неужели все это имело какой-то смысл?

– Мой дорогой Оуэн, все просто. Тебе доставляла удовольствие каждая минута той жизни. Ходить по острию ножа между жизнью и смертью – твоя пища и питье, твоя суть. Работая со мной, ты за день проживал больше, деятельно и страстно, как и подобает мужчине, чем за всю жизнь, если бы только и делал, что сочинял плохие стихи да популярные романы. Вот почему ты теперь пойдешь выполнять задание на Сен-Пьер. Потому что тебе нужно идти. Потому что ты хочешь идти.

Вот тут он просчитался, зашел слишком далеко. Я отрицательно тряхнул головой.

– Черта с два я пойду, и ты ничего со мной не поделаешь, – сказал я, похлопав себя по глазной повязке. – По медицинским нормам не годен к дальнейшей службе. Ты даже устроил мне гражданскую пенсию. Посылай нашего американского друга. Это по его части.

Он достал из внутреннего кармана желтовато-коричневый конверт, вынул письмо и передал мне.

– Надеюсь, теперь тебе все станет ясно. Когда мы с ним обнаружили это дело, я не преминул подчеркнуть, что ты можешь отказаться от задания.