Иголка любви
Шрифт:
Наутро Соня даже забыла думать про вещие сны. Но что самое странное: не то, какое несказанно прекрасное Лицо, не это запомнила Соня, а новая, никогда не испытанная прежде печаль. Как будто иголка засела в душе и душа ныла-ныла. Совсем этого не хотелось. Соня позвонила Владимиру Львовичу, но тот сказал, что занят, что он, когда надо, сам ее найдет. И она побоялась настаивать.
А к вечеру бумажку вдруг и не нужно стало читать. Внутри самой Сони зазвучали великие, какие-то лиловые, хоровые, как стон, слова. И, засыпая, успела только вымолвить как искорку имя Азраэля.
И вот видит Соня: правда, пустыня песка, и вся она лиловая идет по ней и видит людей, не похожих на наших, красивых и страшных и уж несомненно странных. И все эти люди смотрят вперед, туда, куда идет Соня, и все они преклоняют колена. Лица их перекошены от ужаса, но великого, тревожащего, он такой сильный, что уж похож на восторг. И вдруг видит Соня, что вся пустыня оттого лиловая, что и не песок, а всё люди, люди, а на них откуда-то падает такой вот лиловый свет, и они хороши собой, но истомлены страшно, и губы у них в трещинах, словно им не давали пить. Тут она поняла, что идет-то она по людям, неисчислимы они, и, глядя на одних, совсем не видит, что всё — не песок, а всё — люди, и сама идет по ним, но тут же поняла, что это — ничего, это так устроено, и всё тут. Все были на коленях, и маленькие, несмышленые дети — да! А младенцы лежали ничком, а матери стояли над ними, как волчицы, на четвереньках, и молоко из их сосков капало на пух младенческих затылков. Матери, оскалясь, глядели туда, куда шла Соня, и лица их тоже были лиловыми и истомленными, будто им не давали пить.
И вот Соня вдруг поняла — сейчас выйдет тот, кому все поклоняются, и что ей тоже надо стать на колени, потому что она одна здесь несклоненная, и ужас одиночества охватил Соню, и ей захотелось припасть к общему, потому что всё это люди, люди, а тот, кого ждут, он непостижим. Необозримо склоненные народы были вокруг. Соня встала на колени, чтоб больше не быть одной, чтоб не быть заметной тому, кто выйдет, и, когда колени ее уперлись в чьи-то затылки и плечи, удивительное, как бархат, как черное вино, как дальняя неразборчивая песня, томление охватило Соню. И она поняла, что больше ничего не будет. И не жалко.
Утром Соня проснулась бодрая и ясная, никакой иголки в душе не было.
А тут позвонил и Владимир Львович…