И унесет тебя ветер
Шрифт:
— Наверное, Лино? Мне и жена так часто говорит.
— Вот-вот, права ваша жена. Лино Вентуру. Он точно так же ест: не торопясь, с расстановкой. Да и не только, если по правде: вы и фигурой на него похожи, так же говорите, так же смотрите на людей. Это вам в похвалу, Венсан! Лино Вентура мужик классный.
— Знаю, что в похвалу. Я даже нарочно ему подражаю — ребят из оперотрядов потешить. Они за глаза меня так и зовут: Лино, я в курсе.
За кофе Кальдрон внимательно посмотрел на Мистраля и спросил в лоб:
— Вы простите, что я опять об этом, только мне все кажется, что вы в неважной форме. Или я не прав?
Мистраль не собирался уклоняться от ответа. Хозяин принес им ликеры, он отодвинул их.
— Вы правы, Венсан… Настроение неважное. Сил маловато, аппетита нет. — Он кивнул на тарелку, к которой едва притронулся. — Жара, должно быть, влияет, а еще я сплю очень плохо.
— Но вылечились вы после дела Колдуна? [2]
— Это да. И думать забыл.
2
См. роман того же автора «Колдун» (первое французское издание — 2008 г.). На русском языке книга называется «Фокусник». (Примеч. оцифровщика).
Мистраль ответил очень уверенно, но Кальдрон покачал головой: ответ его не убедил.
До конца дня ничего особенного не случилось. Мистраль торопился домой. В половине восьмого он прыгнул за руль, включил на полную кондиционер в машине, радио — станция ФИП. [3] В машине зазвучала джазовая композиция группы Джо Завинула.
Человек приступил к делу в половине восьмого. Окончился рабочий день, он страшно устал, вежливо отказался немножко выпить с коллегами и пошел к своей машине. Немного подумав, предпочел изменить порядок действий. Старик с улицы Королевского Высочества его смущал. Теперь он решил не привлекать внимания и начать с улицы Мадам.
3
Сокращение от «Франс-Интер-Пари».
Припарковался за грузовичком неподалеку от нужного дома, вынул из багажника холщовую дорожную сумку — пустую, потому что все вещи были сложены в рюкзачок. Его он накинул на одно плечо и беспечно направился к квартире той девушки. Пару секунд послушал, приложив ухо к двери, остался доволен и достал из кармана поношенный черный кожаный футляр. Нажал на звонок и довольно долго не отпускал. Девушка приоткрыла дверь на цепочку, без слов спросила — кто это. Человек привычным жестом раскрыл бумажник: показал удостоверение на трехцветной бумаге со своей фотографией и жирной черной надпечаткой «Полиция».
— Здравствуйте, это полиция. Можно войти? Я занимаюсь вашим соседом. Через дверь разговаривать неудобно.
Он улыбался и выглядел внушительно, а удостоверение в вытянутой руке закрывало нижнюю часть лица.
Клара вежливо отказалась поужинать у новых соседей. Она знала, что Людовик не в духе и не хотел бы отвечать на неизбежные вопросы, которые всегда задают людям его профессии. Они всегда начинаются так: «Вы ведь из полиции? Так я хотел бы знать ваше мнение. Вот, представьте себе: на днях я еду как полагается, вдруг меня останавливают…» — и пошло, и пошло. Людовик всегда отвечал учтиво, но в душе злился страшно. Клара и не хотела, чтобы подобные вопросы задавали.
Она приготовила легкий ужин, говорили о разных пустяках. После ужина Клара продолжала внимательно присматриваться к мужу. Людовик сидел в гостиной в кресле и рассеянно листал альбом фотографий, снятых в Патагонии полгода назад, когда он только встал на ноги. Кларе казалось, он говорит гораздо меньше обычного. Ее это обеспокоило, но она предпочла на сей раз ни о чем не спрашивать.
Человек ехал медленно, с опущенными стеклами, машин на улице постепенно становилось все меньше. Автомобиль был старый, без кондиционера, дышать нечем. Рубашка, вся пропотевшая, приклеилась к телу: он взмок от жары и от того, что сейчас сделал. Он вспомнил свои последние минуты в той квартире — так сказать, контрольная проверка. Перед уходом тщательно убедился, что все в порядке, а главное — что окна слегка приоткрыты.
Притворяться усталым не было нужды: он действительно был в полном изнеможении, телом и духом. С тех самых пор, как началась эта история, он то и дело спрашивал себя, пойдет ли до конца. Сколько месяцев следил за собой! Он услышал, что сказало зеркало, и не захотел его огорчать: так тоже слишком рискованно.
Радио в машине всегда было настроено на ФИП. В 21.30 джазовая передача закончилась, теперь он с нетерпением ждал, когда объявят программу. Больше всего на свете он любил голоса девушек — дикторш с ФИП. От них душа воспаряла. Это началось не сегодня и не вчера. Часто ему казалось, что эти голоса обращаются только к нему. Несколько лет назад он, бывало, звонил на станцию, чтобы поговорить с кем-нибудь из этих девушек, но ему всякий раз вежливо отказывали. «Обязательно начну звонить опять. Завтра же», — подумал он.
1975 год.
«Мне исполнилось десять лет. Подарили собачку. Ее зовут Том, она темно-рыжая и совсем маленькая. Мама говорит, когда я подрасту, собачка тоже подрастет. Отца у меня нет, братьев с сестрами нет, некому рассказывать, как я живу и что со мной бывает. А маме, кажется, наплевать, что я делаю. Когда я спрашиваю, где папа, ей это не нравится. Когда спрашиваю, почему у меня нет братьев с сестрами, тоже не нравится. Она отвечает только: „Хватит тебя одного, куда мне еще одного такого. Отвали, надоел!“ Я уже знаю, что она скажет, всегда одно и то же. А иногда орать начинает.
На перемене всегда вижу, как мама сидит на скамейке на улице у школьного забора. Курит и смотрит за мной, всегда велит подойти к ней. С ребятами играть не разрешает. Сама приходит и собачку приводит, чтобы я наверняка подошел.
Еще мама не велит разговаривать с родителями наших ребят. Говорит, они из меня всю правду вытянут, кровь из носу. Я не понимаю, что это значит. Кровь из носа пойти может, но при чем тут правда?
Мне очень нравится писать. Никто не знает, что после школы я сажусь и пишу. Особенно мама. Это мой секрет.
У меня часто болит живот. Мама говорит, это потому, что я много болтаю. Сама она никогда не болтает.
Мне снилось, что я тону. Уже несколько раз так снилось. Сначала я сразу просыпался, потому что задыхался, дышать не мог. Теперь я уже не боюсь. Мне кажется, я уже не здесь, а там. Не знаю, как это сказать. Мне очень нравится записывать сны, хотя и трудно объяснить, как это — не здесь, а там. Я говорю с незнакомыми людьми, а потом они вдруг пропадают. Один парень сказал, так и должно быть. Во сне так всегда бывает. Иногда я не могу вспомнить, что мне снилось: хочу, но не получается. Я спрашивал маму, почему так, а она только отвечает: „Да насрать на них, и взрослым-то всякая хрень во сне снится, а таким-то козявкам, как ты, и вовсе нехрен думать об этом“.
Когда я читаю про свои сны, мне не так страшно, если сон был ужасный. Однажды мама сказала: „Когда ты был маленький, все кричал во сне, тебе кошмары снились. Я тебя разбудить не могла, а утром ты ничего уже не помнил. Потом подрос — и прошло. Кричишь иногда, но уже не так“.
Я подумал: „Не буду, наверное, рассказывать маме свои сны. Пусть они будут мои собственные, а то мало ли что она скажет“.
Эту тетрадку я прячу, а когда она закончится — возьму другую, скажу, нужно для школы.
Мне часто снится один и тот же сон. Кто-то следит за мной, а кто — не знаю. Только чувствую, какая-то тень на меня глядит издалека, а как только я к ней, она смывается. Хорошо бы узнать, кто это. Я не могу описать, что чувствую, слишком сложно.
Мама водила меня кататься на карусели. Я сидел в голубой гоночной машине, а за мной скакала лошадь: вверх-вниз, вверх-вниз. Лошадь черная, глаза большие, белые, смотрела мне прямо в спину. Я перепугался. Не видел, кто на ней сидел, только видел, как он крепко держится за вожжи.
Когда я проезжал мимо мамы, она на меня не глядела, разговаривала с другими детьми и с их матерями. Мне было очень страшно. Я ее звал, а она даже не оборачивалась. Ночью мне снились страшные сны. Я катался на карусели, она останавливалась, все мамы бежали за своими детьми, а за мной никто не бежал. Только лошадь скачет быстро-быстро, а на ней сидит тень.
А еще как-то вечером мама сидела у себя в комнате на кровати, а большой шкаф напротив был открыт. Она что-то читала, должно быть, письмо, и не слышала, как я вошел. Я ее спросил, что она читает, а она перепугалась и как заорет: „Пошел отсюда!“ Это не я так ее напугал. Это то письмо».
Глава 3
Вторник, 5 августа 2003 года.
Мистралю надоело мучиться без сна, то и дело переворачиваясь с боку на бок. В половине пятого он уселся в саду, дожидаясь рассвета, включил в айподе на самую малую громкость блюзы Джона Ли Хукера, закинул руки за голову, закрыл глаза. Вскоре голос и музыка старого певца убаюкали его. Людовик «плавал» где-то между дремотой и явью. Мелькали какие-то мысли, но связать две подряд он не мог.
Клара только что встала, подошла к нему.
— Не будешь спать, так и целый день не выдержишь… — с укором произнесла она.
— Все в порядке. На службе спать никогда не хочется.
По «Франс-Инфо» долго говорили о жаре, установившейся по всей Франции. Метеосводки обещали из-за безветрия пиковое загрязнение воздуха, особенно в Париже.
Перед отъездом Людовик спросил Клару, не заехать ли ему к ней пообедать вместе. Она работала недалеко от Елисейских полей «носом» у знаменитого парфюмера. Среди профессионалов пользовалась единодушным признанием и создала два очень известных аромата.