…и его демоны
Шрифт:
– Если нужно, я могу перевести, я английский знаю, и французский знаю, и вообще все языки.
– Спасибо, у нас доктора говорят на иностранных.
Медсестра отошла.
«Боже мой! Я с ней флиртую! „Все языки!“ – неподражаемо. Из черепа через дренажное отверстие льётся гнилая кровь по трубке. Я без трусов. На мне медицинские высокие чулки, как на девке, свалившаяся на одно плечо концлагерная распашонка, а я флиртую. Я в реанимации, чёрт знает на кого похож, видимо, а я флиртую. О, велика ты, сила сексуальности! Час как с операционного стола. Здесь просто ад. Привезли старика, он даже век не может поднять, рот открыт, лежит в центре реанимационной палаты. А я флиртую».
Он улыбнулся в темноте. Потом расхохотался. Тотчас же из глубины этого срежиссированного мрачным каким-то замогильным режиссёром Могилом Серебренниковым появилась она, с расшлёпанным носиком.
– Вам утку дать?
– Не знаю.
– Держите.
– А как ею пользоваться?
– Горизонтально её и в отверстие суйте.
Он сунул безо всякого стеснения.
Демон среди демонов, бес среди бесов, и она – демон. Разве бесы стесняются?
– Не получается? – она естественно наклонилась, чтобы разглядеть.
– Нет, – сказал он, – пока нет, не получилось.
– Это потому, что вы не пили ничего, до операции же нельзя. А с утра вы пили?
– Кофе в шесть утра.
– Ну потом сможете.
Выпрямляясь, она поставила на место, спустила вниз свою грушевидную попу в комбинезончике, под халатом у неё был комбинезончик.
Англоязычная женщина задышала и вдруг завопила на неизвестном языке.
– Пить хочет. Но ей нельзя. Профессор сказал, что ни грамма.
– Все мы тут бесы, и вы, и они, и я.
– Да, – согласилась она, – бесы.
– Земля управляется огненными бесами, вы знаете.
– Да, – кротко согласилась она.
– Они держат в тайне от нас, кто мы и зачем нужны. Нам позволяют только те открытия, которые нас запутывают. А другие не позволяют. То, что кажется нам нашими открытиями, есть лишь то, что позволено бесами. Они не пузатые-волосатые, а сполохи энергии, вы знаете?
– Я знаю.
– Света, там старика нужно обмыть. Принесли.
– Да, Даша, иду!
– Сними халат, запачкаешь. Он очень грязный.
Снимает, обнажив сильную грушевидную попу. Ушла.
Он закрывает глаза. И таки спит.
– Вот, наденьте! Это наши трусы. Простые медицинские. Давайте помогу, приподнимите попу.
Оказавшись на нем, трусы выглядят девичьими.
– Они же женские!
– Нет, они uniseховые. Для обоих полов. Утку дать?
– Давайте.
– Суйте.
Он суёт и журчит. Пытается закрыть утку зелёной крышкой.
– Дайте. Она не должна быть закрыта, утка. Почему так мало?
– Утром пил только кофе…
– Захотите ещё, скажите!
– Света, почему так мало света?
– Вам всем нельзя возбуждаться…
Она подвозит ещё одну ширму, и он оказывается изолирован от остального пространства реанимации.
Медсестра приходит, уходит, приносит утку так часто, зачем? «Мы что-то с ней совершаем, – понимает он. – Без предварительного сговора».
– Суйте. Почему так мало?
– Суйте. Почему так мало?
– Вот, сейчас хорошо.
Ему хочется, чтобы утка была доверху, чтоб она была довольна. Вид сексуальности.
Поутру профессор делает обход. Подходит и к нему, свернувшемуся в клубок, как вольерная обезьяна. Правая сторона черепа соединяется красивой, как конфеты «раковая шейка», прозрачной трубочкой, слой крови, слой воздуха, слой крови, с канистрой с его кровью, пристёгнутой к кровати. С профессором студенты и доктора. В зале реанимации светло. Он ищет глазами её и находит. Она в задних рядах, улыбается чарующей улыбкой простой русской бесовки-медсестры.
– Как себя чувствуете после операции?
– Спасибо, профессор, отлично. У вас такие старательные здесь сестрички.
Она лукаво улыбается в заднем ряду.
– После завтрака вас переведут в стационар.
Профессор уходит, толпа около его кровати рассасывается. Председатель бесцеремонно, мол, «подь сюда, ты!», подзывает медсестру пальцем.
– Тебя как зовут?
– Светлана.
Он услышал, как её зовут, ещё ночью, но ему хотелось подозвать её пальцем, в развязной манере: «Ты, иди сюда!» «Ты, иди сюда!»
Восставшая обезьяна
«После завтрака» затягивалось. Он впопыхах съел невкусную, несолёную рисовую кашку и такой же невкусный, несолёный салат, не стал пить чай, потому что руки у него тряслись и чай мог пролиться на кровать, проглотил сердцевину двух («бриошей»?) комков теста с начинкой из фруктов и стал ждать перевода в «стационар».
Ждал с нетерпением по одной простой причине. Председателя, как важного, известного больного, поместили впритык к местоположению командования реанимацией, к командному пункту.
Столы (два), компьютеры, шкафы и шкафчики с медикаментами, челночно снующие мимо медсестры и доктора, всё это создавало ненужный трафик вокруг него. Он устал от их суеты, спать в таком месте было невозможно, тем более профессор объявил его переезд в стационар «после завтрака».
К тому же Председатель чувствовал себя зверем в зоопарке. И если зверь хотя бы мог встать на лапы и удалиться в заднее помещение, где его никто не будет видеть, Председатель полусидел, полулежал у всех на виду, в нелепом шутовском одеянии: в чулках и в распашонке, в по виду девичьих больничных трусах. Полголовы обриты, из головы идёт красно-белый шланг, направляясь к флакону, притороченному справа к краю кровати.