Шрифт:
Юрий Вячеславович СОТНИК
Хвостик
Рассказ
Зал, отделенный от сцены коричневым занавесом, уже наполнялся зрителями. Оттуда доносился гомон многочисленных голосов, громыхание передвигаемых скамеек и стульев.
Драматический кружок старших классов ставил сегодня третий акт комедии Островского "Бедность не порок". Мне было поручено написать для журнала очерк об этом кружке. Я побывал уже на репетициях, перезнакомился со всеми актерами и теперь находился на сцене, где царила обычная в таких случаях суматоха.
Все, конечно, очень волновались.
Волновались рабочие сцены. Изразцовая печь, сделанная из деревянных планочек и глянцевой бумаги, разлезлась у них по швам при переноске с первого этажа на третий. Портреты предков Торцова в овальных золоченых рамах оказались слишком тяжелыми для стен "купеческого особняка", и те собирались завалиться. Все это приходилось наспех улаживать. Волновался руководитель кружка - преподаватель литературы Игнатий Федорович. Высокий, худощавый, с куцыми седыми усиками, он ходил по сцене, положив ладонь на плечо восьмикласснице, игравшей Любовь Гордеевну, и ласково внушал:
– Верочка, так вы, братик, не подведете? Помните насчет паузы в объяснении с Митей? Пауза, голубчик, - великое дело, если вовремя. Это еще Станиславский говорил... Не подведете, братик, а?
Волновался, и, пожалуй, больше всех, помощник режиссера Родя Дубов широкоплечий паренек с квадратной, покрытой веснушками физиономией. На нем лежала ответственность и за декорации, и за бутафорию, и за освещение, за проклятый занавес, который охотно открывался на репетициях и очень неохотно на спектакле. Родя волчком вертелся среди бутафоров и рабочих сцены. Обычно добродушный, он сейчас не говорил, а рычал, рычал приглушенно, но очень страшно:
– Канделябр-р-ры! Кто оставил на полу канделябры? Убр-рать, Петька, живо! Почисть сюртук на Африкане Коршунове: сел, кретин, на коробку с гримом. Где лестница? Где стремянка? Какой ду-р-рак утащил стремянку?!
Многочисленные подручные Родиона не обижались и метались по сцене, как футболисты по штрафной площадке.
Но вот печку отремонтировали, декорации укрепили.
Родя оглядел сцену, потирая ладонью воспаленный лоб:
– Так. Теперь только кресла остались. Ну-ка, все! Живо за креслами!
Рабочие бросились в учительскую, где стояли старинные кресла.
На сцене, кроме меня, остались помреж да несколько уже загримированных актеров, которые, прячась между кулисами, тихонько бормотали свои роли. Игнатий Федорович удалился в смежный со сценой класс, служивший сейчас артистической уборной.
Родя подошел к накрытому богатой скатертью столу и сел на него, болтая ногами.
– Сегодня хорошо управились. Вовремя начнем.
– Он с довольным видом окинул взглядом декорации.
– Ничего все-таки сделано, а? Я в городском Доме пионеров бывал, так там, честное слово, не лучше: и эпоха не всегда выдержана, и аляповатость какая-то, и...
В этот момент скрипнула дверь, ведущая в артистическую, кто-то произнес: "На, получай!" - и на середину сцены, явно под действием хорошего пинка, вылетел маленький, полный гример-семиклассник Кузя Макаров.
Помреж мгновенно сполз со стола, сунул руки в карманы брюк и, нервно покусывая губы, медленно приблизился к гримеру.
– Опять Хвостик?
– процедил он тихо.
Гример горестно поднял плечи и растопырил пальцы, окрашенные во все цвета радуги.
– Опять Хвостик?
– рявкнул помреж так громко, что, наверно, в зале услышали.
Гример попятился от него и забормотал:
– Ну, Родя... ну вот честное слово!.. Все время только и думал: "Как бы не сказать, как бы не сказать..." - и вдруг... Ну совершенно нечаянно!
Гример пятился, а помреж наступал на него, не вынимая рук из карманов:
– А вот за это "нечаянно" мы вопрос поставим на комсомольском собрании. Понятно тебе? Мы тебе покажем, как человека изводить! Мы тебе покажем, как спектакль портить! А ну... марш! Извинись и продолжай работать.
– Родя, погоди! Он дерется...
– А ты думал, он тебя целовать за это будет?
– Родь, я пойду... Только пусть он остынет немного, и я пойду.
– Из-за тебя спектакль прикажешь задерживать? Ну! Марш! Ты что думаешь, я с тобой шуточки шучу?
Гример вздохнул и, подойдя к двери артистической, осторожно постучал в нее.
– Володя!..
– позвал он слабым голосом.
За дверью никто не ответил. Поколебавшись немного, гример приоткрыл ее:
– Володя... извини меня. Я... я нечаянно.
– Вон отсюда!
– донеслось из артистической.
Гример закрыл было дверь, но, оглянувшись на Родиона, снова приоткрыл ее:
– Вова, прости меня, пожалуйста. Ну вот честное слово, в последний раз!
– Убирайся! Убирайся, пока цел!!!
– Володя, братик, не надо так... успокойся, - послышался из артистической голос Игнатия Федоровича.
– Володька, плюнь! Спектакль задержишь, если он тебя не загримирует, - сказал помреж.
Дверь распахнулась, и из нее стремительно, огромными шагами вышел Володя Иванов в костюме Любима Торцова. Выставив вперед одну ногу, рубя ладонью воздух, он с запалом отчеканил:
– Предупреждаю! Если сегодня какая-нибудь скотина хоть один только раз назовет меня Хвостиком, я... я уйду со спектакля. Предупреждаю!
– Он повернулся и так же стремительно удалился в артистическую, бросив гримеру на ходу: - Идем!
Откуда-то из-за кулис появился "Гордей Торцов", уже вполне одетый, с наклеенными усами и окладистой бородой.
С минуту он копался за пазухой, поправляя там подушку, выполнявшую роль купеческого брюшка, потом сказал басом:
– А Вовка и впрямь сорвет спектакль.