Хроники Единорога. Охота

Fabryka Sl'ow, Люблин, 2007

Перевод: Марченко Владимир Борисович, 2021

ПРОЛОГ

Базилику Святого Петра перестраивали много раз. Далекой была дорога от представлений Бра­манте, через проекты Рафаэля, и вплоть до Микеланджело, который на эскизах первого указанного осно­вал окончательную версию собора. Ту самую, которая известна нам сейчас. Царящую над Вечным Горо­дом. И не только гласящую среди паломников славу Всевышнему, но и заставляющую опуститься на колени своей красотой и величием тех, которым кажется, будто бы они уже никогда не поверят в Бога.

Такое же впечатление складывается у паломника, глядящего на символизирующих четырех еван­гелистов парящие, хотя и до сих пор незавершенные, башни барселонского собора Святого Семейства. Эта бази­лика настолько отличается от представлений классического костёла, что человек, вступающий в ее стены, чувствует себя так, словно бы вступает в совершенно иной мир. Глядя на невероятные, совер­шенно чуждые формы здания, даже хорошо знающий искусство архитектуры обязан признать, что его знания – это ничто по сравнению с гением Гауди.

В мире хватает мистических зданий, столетиями очаровывающих красотой, и в этом нет ничего удивительного: их творцы делали все, что в человеческих силах, чтобы творение было достойно Бога. Храня в памяти все эти чудеса, трудно понять, чем руководствовались проектировщики дома божия, стоящего в самом центре Белостока. В бетонной глыбе, похожей, скорее, на здание гипермаркета, а не на костёл, практически не было ничего от готического величия. Не была она и образцом модернистского стиля, и уж наверняка она не производила надлежащего впечатления на верующих, которые совсем не­подалеку могли найти себе уютное место для молитвы в одной из жемчужин европейской сакральной архитектуры. Правда, это здание было увенчано православными крестами.

Интерьер бетонной святыни тоже был суровым; белым, словно лицо смерти, холодным, словно ее дыхание, хотя снаружи сейчас царила невыносимая жара. Массивные двери захлопнулись за вошед­шим с глухим грохотом, но никто из присутствующих не повернул головы. Уже отзвучали органные ак­корды, через несколько секунд должна была начаться проповедь; ксёндз как раз поднимался по ступеням невысокого амвона.

– Одно имеется царство в небесах… - произнес одетый в белое мужчина с длинными седыми во­лосами и ужасно худым лицом, входя в проход среди последних рядов пустых лавок. – Разве не так гла­сит Биб­лия?

Верующие как по команде обернулись к идущему по средине нефа пришедшему. Открывающий Писание священник замер с поднятой в жесте благословения рукой, с нескрываемым изумлением глядя на приближающуюся к амвону фигуру. В полнейшей тишине всякое столкновение каблуков с железными подковками с имитацией мрамора на полу в ушах собравшихся звучало ударами кузнечного молота.

– Тогда почему же, вместо того, чтобы совместно гласить славу Спасителю, вы до сих пор раска­лываете Царство Христово на очередные, мало чем отличающиеся один от другого обломки? – спросил пришелец, а голос у него был сильный, звучный, хотя, вместе с тем, очень спокойный.

Теперь собравшиеся в храме видели его уже лучше. Орлиный, выдающийся нос. Перепаханное морщинами исхудавшее лицо. Покрытые двухдневной, правда, редкой щетиной впалые щеки. И глаза… Потрясающие, блестящие и такие синие, как царство, о котором мужчина говорил. Пришелец остано­вился возле первых рядов. Осторожно опустился на одно колено и размашисто осенил себя знаком кре­ста, сильно склоняя голову.

– Ради сребреников это творите, как Иуда? – задал мужчина очередной вопрос, поднимаясь; на его широких устах цвела ироничная усмешка. – Или же ради мгновения иллюзорной власти?

– Да о ком… речь? – заикаясь, выдавил из себя изумленный настоятель. В его голосе можно было почувствовать неуверенность и слишком жесткий, как для этих сторон, акцент.

– О людях, что прибивают к вратам храмов листки со своими правами, - ответил незнакомец. – О переполненных грехом гордыни божьих слугах, бунтующих против власти иных, не менее достойных презрения священников. О жадных почитателях божка мамоны, истекающих роскошью среди моря нищеты. О фальшивых моральных авторитетах, выталкивающих собственными поступками верующих из божьих домов. О всех тех, которые называют себя протестантами, православными, католиками, хотя на самом деле, как дети одного и того же Бога, обязаны зваться только лишь христианами.

Говоря эти слова, мужчина не глядел на кафедру, зато внимательно присматривался к сидящим вокруг людям. Верующие боялись глянуть ему прямо в лицо, но когда тот отводил глаза, за ним следили десятки пар глаз. Мужчина чувствовал эти взгляды спиной: горящие, переполненные страхом, но пока что еще не ненавидящие.

– Сын мой, зачем ты мешаешь проведению службы божьей? – На сей раз вопрос с амвона был произнесен более резким тоном. – За кого ты себя считаешь?...

Кто-то на одной из последних лавок с правой стороны закашлялся. Кто-то другой тут же заставил его замолчать протяжным шипением.

– Ты знаешь, кто я такой. Как и все вы… - мужчина обвел круг разложенными руками, указывая на лавки. – Хотя и не хотите в это еще поверить.

– Святотатствуешь! – выкрикнул ксёндз, опираясь ладонями о резную балюстраду. Открытая Библия, под действием его выдающегося живота сползла с пюпитра и, шелестя страницами, полетела прямо в вытянутые руки мужчины в белом.

– Это я святотатствую?

Пришелец рассмеялся и осторожно расправил загнувшиеся страницы.

– Ты не имеешь права… - начал было священник, но не закончил.

Захлопнутое с треском Святое Писание не сколько заглушила слова ксёндза, сколько забила их назад в горло. Голос пришедшего казался теперь чуть ли не шепотом, но не было в храме никого, кто бы не вздрогнул, когда раздались произнесенные с презрением слова:

– А какое право имеешь ты быть пастырем сей отары после того, что случилось в Кржидлицах, Моронге, Пясечном, Сталевой Воле? Знают ли твои овечки, почему ты покидал те приходы ночью, тайком, нередко в компании охраны?...

Налитое лицо священника побагровело, чуть ли не посинело, глаза в течение нескольких секунд выражали безграничное изумление, но тут же верх взяла ненависть, уголки губ нервно задрожали. Они – священник и незнакомец – мерили друг друга взглядами.