Хранить вечно. Дело № 3
Шрифт:
– Знаю одно. – сказал я. – Только это не Шекспир, но зато как раз про сражение при Азенкуре. Один малоизвестный поэт, у мамы была маленькая такая книжечка, на серой бумаге. Фамилии, простите, не помню.
– Ничего, Алёша, это не так важно. Ты читай, читай…
…Ага, уже не «Давыдов», а «Алёша»? А глазки-то потупила, и румянец не сходит со щёчек…
Я откашлялся.
…Доспехи – вдрызг. Шлем сброшен. На смех курамМой вид. И, слава Богу, смерть вблизи.На борозде войны под АзенкуромСтою, по наколенники в грязи.Где пала голубая ОрифламмаВ объятья сотни бешеных копыт,Где плачет к отступлению навзрыдДалекий рог. И щит, врезаясь в щит,Кричит, как иудей над пеплом Храма —В оси еще живого колесаГолов, кирас, блестящих конских круповСтою, светя средь гор железных труповСвечой кровоточащего лица…Я умолк. В классе повисла мёртвая тишина. Все, включая двух парней с «галёрки», обычно мало интересовавшихся происходящим у доски, смотрели на меня во все глаза.
– А «орифламма» – это что? – спросила Рита Ольховская, девочка из седьмого отряда, сидящая, как и полагается примерным ученицам, на первой парте.
– Французское королевское знамя, штандарт. – среагировал я, прежде чем Эсфирь Соломоновна успела открыть рот. – Только на самом деле она была не голубая, а пурпуровая, с вышитыми золотом языками пламени. При Азенкуре Орифламму захватили в качестве трофея англичане, и это стало одним из самых горьких символов поражения Франции. Но это была не самая страшная их потеря в тот день…
…Виват тебе, неведомый мой брат,Что, налетев всей массой мне на грудь,От крови пьяный, в плен решил не брать!Виват огню твоих прекрасных рук.Руби наотмашь, не дрожи, не целься.Мой меч – обломок, жду и не бегу.На лютне стали, мальчик из Уэльса,Спой реквием последнему врагу!..Я пробежал глазами по рядам парт. Коммунары, замерев, внимали.
– После битвы англичанам досталось много пленных. За рыцарей тогда было принято брать выкупы, их старались не убивать, а захватывать живыми. Но когда пришло известие, что к разбитым французам вот-вот подойдёт подкрепление – король Генрих приказал перебить пленников, всех, до единого. Известие оказалось ложным, но дело было сделано – несколько сотен дворян лучших французских фамилий пали, как скот под ножом мясника.
..Аррасских графов ветреный потомок,Я шел, пока хватало сил, бренчаЖелезом. И за жизнь, как за обломокХолодного кастильского мечаДержался. Но всему свои пределыИскромсан щит, забился в корчах конь…Ты слышишь, слышишь, Пресвятая Дева,Хранившая французов испокон:Когда последний из полка, уставОт боли, опрокинется на шелк штандарта,СжавПодрубленный сустав,Крестом себя по пашне распластав —Не осуди! Пока он мог – он шел… [4]4
Стихи Е. Сусорова
Тишина в классе звенела. На передней парте беззвучно вытирала раскрасневшиеся глаза отличница Рита.
– Спасибо, Алёша. – выдохнула опомнившаяся наконец Эсфирь Соломоновна. – Нам все очень понравилось, верно, ребята?
Класс одобрительно загудел – в том смысле что «да, ещё как понравилось!..»
– Через месяц, двадцать третьего февраля, мы отмечаем День Красной Армии. Будет праздничный концерт, может, ты прочтёшь?..
Я решительно помотал головой.
– Нет, Эсфирь Соломоновна, не стоит. Стихи, конечно, замечательные, просто немного… не в тему, что ли? Давайте подготовим что-нибудь другое – Маяковского там, Багрицкого… Или, скажем, Николая Тихонова, «Балладу о синем пакете» – чем плохо? Поверьте, так будет правильнее.
Зазвеневший в этот самый момент звонок избавил меня от продолжения неловкой сцены.
…вот надо было опять выделываться? А с другой стороны – что-то в последнее время скучно стало жить…
После уроков мы всем классом ломанулись в столовую. Несколько раз я ловил на себе удивлённые взгляды – как-никак, шоу я сегодня устроил недурное! – но вскоре перестал обращать на это внимание. «Не вполне обычных» подростков в коммуне хватает и без моей скромной персоны, взять хоть того же Марка – сам способ «отбора кандидатов», запущенный однажды доктором Гоппиусом, этому весьма способствует. Так что, посудачат- посудачат, поперемывают косточки Лёхе Давыдову, которого хлебом не корми, а дай только выпендрится, да и привыкнут. А там и новый повод для удивления подвернётся, здесь за этим дело не станет…
А вот мне, пожалуй, стоит задуматься над своей выходкой. В самом деле: «что-то в последнее время скучно стало жить» – годный аргумент для шестнадцатилетнего сопляка, которым я являюсь сугубо физиологически, а отнюдь не для битого жизнью мужика на пороге пенсии, каковой я и есть на самом деле. Впрочем, и вышеупомянутому сопляку стоило бы задуматься о том, что скука – не лучшая мотивация для поступков, особенно, учитывая его не такой уж и скудный жизненный опыт. В замке покойного Либенфельса скучать, конечно, было некогда, но спроси сейчас любого из нашей троицы: а хотел бы он повторения подобного веселья? То-то, товарищи дорогие, развлечение развлечению рознь. И поиски приключений на собственную пятую точку – занятие не из самых разумных. Они и сами нас найдут, дай только срок.
Тем не менее, именно скука за эти несколько дней стала хоть и небольшой, но проблемой. После обеда большинство коммунаров расходились кто по цехам нашего производства, кто по разным внутренним работам, которых в коммуне всегда навалом. Мы же были от этого избавлены ещё с начала лета – отведённую на трудовое воспитание часть суток без остатка съедали занятия в «особом корпусе», прихватывая ещё и немалую толику свободного времени, наступавшего, как правило, после ужина. Но, вернувшись в коммуну после «загранкомандировки, мы с удивлением обнаружили, что в стройных ещё недавно рядах спецкурсантов царят разброд и… если не уныние, то некоторое недопонимание текущего момента. Оказывается, доктор Гоппиус почти сразу после нашего отъезда в Москву двинулся следом, прихватив с собой большинство помощников и лаборантов. И, ладно бы, просто прихватил – он вдобавок забыл оставить инструкции на предмет учебных занятий, так что наши однокашники по паранормальному цеху в самом буквальном смысле оказались предоставлены сами себе. Комендант «особого корпуса» занимался сугубо хозяйственными вопросами; инструктора, не имея утверждённых начальством учебных планов, старались лишний раз на глаза не показываться. Оставались тир, спортзал, лыжные прогулки – и, разумеется, безотказные земляки и коллеги учителя Лао, никогда не отказывавшиеся провести в медитации со своими подопечными лишние часа три-четыре. Но мы-то трое были лишены и этой жалкой отдушины – выяснилось, что наш «шифу» исчез из коммуны на следующий день после нас, и когда он объявится снова – никто ответить не мог.
Итак, обед съеден и переваривается, что само по себе не настраивает на избиение безответной боксёрской груши, упражнения на брусьях или у шведской стенки. В тир тоже не тянет (настрелялся, благодарю покорно!) как, впрочем, и в библиотеку.
…Может, и правда, разыскать дежкома и попросить приставить к какому ни на есть полезному делу? Дорожки, вон расчищать от снега вместе с «нарядниками», как тут называют коммунаров, отбывающих трудовую повинность за разного рода мелкие нарушения – чем не вариант? Уж всяко лучше, чем шататься по территории коммуны с руками в карманах и чрезвычайно независимым видом, отчаянно стараясь скрыть от всех остальных своё вынужденное тунеядство.
– Олег? Копытин? Ты, что ли?
Идущий впереди коммунар обернулся.
– А, Давыдов? Привет! А я вот ходил в медчасть. Руку, понимаешь, порезал – ерунда, царапина, но бригадир разорался, заставил идти к врачу. Ну, руку мне залили йодом, забинтовали…
И продемонстрировал свежую повязку на запястье левой руки. Я кивнул – мелкие травмы на нашем производстве были делом обычным, нормальная ТБ здесь и не ночевала. Тем более, если дело касается слесарей, нет-нет, да и подрабатывавших мелкими левыми заказами вроде изготовления блёсен, портсигаров… или кое-чего не столь безобидного. Об этом я и вспомнил, сразу, как увидел Копытина – благо, однажды уже пришлось воспользоваться его услугами.