Чтение онлайн

— Понимаешь, Прохор, эти, как ты выразился, панталоны, называются трусы. И сделаны они специально в виде плавок. Ты же видел свои яички?

Дождавшись от него подтверждающего кивка, продолжил:

— А раз видел, значит, понимаешь, что они находятся в своеобразном мешочке из шкуры?

Прохор, очень внимательно меня слушавший, подтверждающие кивнул. А я вошёл в раж и вещал не хуже какого-нибудь профессора на лекции.

— С прожитыми годами эта шкурка растягивается, и бывают случаи, когда яички опускаются до самых колен. Такие трусы, поддерживая яички, не позволяют свершиться подобному непотребству.

У Прохора после моих слов глаза стали квадратными, а из горла вырвался непроизвольный недоверчивый возглас:

— Иди ты! Это ж вона чё!

После его возгласа я потух и скрутился калачиком от накрывшего меня безудержного хохота.

Даже усилившаяся головная боль не смогла меня успокоить. А, глядя на непонимающее лицо этого большого ребёнка, я заливался ещё больше. Даже задыхаться начал от избытка чувств.

На этот ржач (а по-другому его назвать сложно) тут же заглянула Марья Ивановна. Своим командирским голосом она спросила, что здесь происходит.

Прохор встал по стойке «смирно», и не задумываясь ни на секунду, бодрым голосом отчеканил ей, будто командиру во время строевого смотра:

— Обсуждаем возможность спасения мужицких яиц от провисания путем применения специального снаряжения.

Я от такого ответа даже смеяться перестал на секунду. А потом потух и, как потом сказал Прохор, даже синеть начал. Никогда до этого я так не смеялся. После этого случая реально поверил, что от смеха можно умереть.

Спасла меня от нелепой смерти опытная Марья Ивановна. Она просто взяла графин с водой, стоящий на столе в углу комнаты, и вылила эту воду мне на голову.

Воздействие помогло прийти в чувства и почему-то жутко рассмешило Прохора, который, не хуже меня минутой ранее, начал гулко ухая и прикольно похрюкивая, хохотать. Глядя на него, не смогла сдержать улыбки и Марья Ивановна. А я снова начал задыхаться от нового приступа веселья.

Такими нас и застали вошедшие в комнату Валерий Петрович с медсестрой, графской дочкой.

На вопрос доктора о том, что происходит, я, пересилив себя, смог произнести:

— Прохор, повтори сказанное Марье Ивановне.

Строгая медсестра тут же произнесла:

— Не делай этого.

Доктор, у которого даже глаза заблестели от любопытства, повернувшись к Прохору, коротко рявкнул:

— Говори.

Прохор, начавший что-то мямлить, отводя глаза, совсем потух. Доктор, уже действительно, как командир на плацу, приказал:

— Не мямли, доложи, как положено.

Прохор и доложил. Точно так же, как и ранее, он чётко и внятно выдал уже однажды сказанное про спасение мужицкого богатства.

Доктор выслушал его с интересом. Марья Ивановна закатила глаза. Графская дочка покраснела, как маков цвет, а меня опять скрутило. В этот раз я даже начал икать. Происходящее дальше даже сложно рассказать.

Доктор начал объяснять Прохору особенности строения мужских органов и убеждать его в отсутствии проблемы, связанной с обвисанием. Марья Ивановна при этом аккуратно, бочком просочилась к двери и покинула палату. Графская дочка ещё больше покраснела, а я не в силах больше смеяться лежал и старался не шевелиться. Голова снова разболелась не по-детски и мне стало не до смеха.

Валерий Петрович заметил, что мне поплохело и сказал:

— Рано Вам ещё активничать.

Затем велел медсестре по-быстрому тащить какие-то порошки, название которых он произнес на латыни. Соответственно, я не понял, чем он собрался меня пичкать.

На удивление, когда я проглотил непонятный серый порошок, запив его водой, уже минут через двадцать мне действительно полегчало. Боль отпустила, поэтому к завтраку я чувствовал себя огурцом. Правда, увидев, чем меня собрались кормить, я расстроился. Выхлебав жидкий бульончик, я спросил у графской дочки, которую, кстати, звали Татьяной:

— А еды на завтрак не будет?

На что она растерянным голосом произнесла:

— Это и есть еда.

— Милая, если когда-нибудь Вы захотите получить в свои ручки сердце мужчины, кормите его, не жалея. Иначе сбежит. — Менторским тоном произнес я, с интересом наблюдая за снова краснеющем лицом девчонки.

Что-то она слишком много смущается для неприступной и строгой дамы. Может быть, Прохор ошибся в её характеристике? Фиг его знает.

Пока я обдумывал эту мысль, в палату заглянул Прохор и прогудел:

— Там генерал приехал, сейчас к Вам придёт.

Не успел Прохор договорить, как Татьяна, ойкнув, подхватила поднос с тарелкой из-под бульона и исчезла.

Прохор, дождавшись, пока она покинет палату, подошёл поближе и прошептал:

— Генерал — очень строгий, и не любит, когда люди ниже его по положению разговаривают с ним, как с равным.

Сказав это, он как-то внимательно посмотрел мне в глаза, и кивнув головой, тоже ушёл.

Я после этого его высказывания задумался.

— По большому счету бояться мне нечего. Я в любой момент могу пожелать вернуться домой и исчезну из этого мира. Не хотелось бы так поступать, не попытавшись сделать здесь чего-нибудь значимого. Но возможность сбежать позволяет мне вести себя немного безрассудно. Будь по-другому, и я, наверное, постарался бы действовать поаккуратнее. Сейчас же я для себя решил забить на все условности и попытаться поговорить с генералом начистоту. Если он не дурак и захочет выслушать, то хорошо. Нет, значит, так тому и быть. Покручусь тут маленько, посмотрю на местную жизнь, да и вернусь домой. Но если генерал всё-таки меня выслушает и поверит, тогда можно будет такого наворотить, что немцы с австрийцами ещё столетие будут вздрагивать, надеясь, что на них не обратят внимание. В таких раздумьях я и дождался гостей.

В комнату вошла целая делегация во главе с доктором и сухощавым пожилым живчиком, одетым в отутюженную форму с большим белым крестом на шее, и золотым шитьем на погонах.

Вообще-то, нынешних генералов я себе представлял по-другому. Воображение рисовало пузатого важного гуся, увешанного орденами. А тут все скромно, даже в некоторой степени, аскетично.

Из-под генеральской фуражки на меня глядели глаза с хитринкой, умные, все понимающие. А голос, когда генерал заговорил, был спокойным и доброжелательным.