Чтение онлайн

IV

Луна взошла над горами, и посветлела ночь, и все вокруг переиначилось фантастически. Вершины гор были те и не те, что днем, они как бы застывали в раздумье, словно ждали чего-то, и их темные теснины были полны тайн.

Не приходил в эту ночь сон к Вите Светличному. Хотя не его был черед дежурить, однако хлопец, точно дневальный, тишком стоял и стоял на пороге своего шалаша.

В ушах еще звенели могучие ритмы, нервная дрожь пронимала все его возбужденное тело. Видел сквозь открытую дверь, как темное громадьо гор постепенно окутывается низовыми белыми туманами, а скалы на вершинах берутся от луны тусклым отблеском.

Вслушался. Показалось, что горы вокруг все еще продолжают чуть слышно петь, звучать отшумевшим многоголосьем полков. Сам себе улыбаясь, пронизанный трепетом сладостной незнакомой нежности, юноша будто впервые в жизни созерцал эту колдовскую сказку ночи.

Такая ясность царила над миром, в лунном мареве гор чудилось что-то манящее, загадочное, но не враждебное.

Эва говорила: когда будет совсем светлая ночь, встретишь меня у ручья... Там, где каждый день берет она воду своим жбаном и куда при малейшей возможности и он, и хлопцы из его подразделения шмыгают пить родниковую, но боясь простудить свои голоса... Может, и сейчас Эва стоит, одна в ночи, над сверкающим лунным ручьем и ждет, ждет...

Может, это она с вечера отвечала тебе своим пением, высоким девичьим витком мелодии, что так призывно звучала в ее устах?

Кажется, и сейчас тишина гор порождает едва слышный, ласково плывущий напев. Она?!

Тот напев срывает Светличного с места. Как безумный, в экстазе своего чувства летит хлопец навстречу ее песне - туда, в горы, в горы, где сверкают росой кустарники но сторонам тропинки, мелькают, расступаются беги! Объятый сном лагерь остается позади, хлопца никто не задерживает, все спят, никто его не видит, только луна в небе стоит на часах, но луна всегда на стороне влюбленных, она тоже - вместе с юношей наперегонки бежит, летит!..

Вот и знакомый ручей поблескивает между камнями, налитын лунным сиянием, и над ним фигура девичья в белом, словно к венцу,- протягивает навстречу тебе руки, раскинутые для объятий, для беспамятства первой любви!..

Артиллерийский конь внезапно заржал в долине около полковой коновязи, и все враз вернулось к реальности... Глянул хлопец на себя: стоит он на том месте, где и стоял. Лишь распаленная мечта в объятиях млеет у ручья, а он вот здесь, растревоженный, у двери палатки. И уже перед ним, как из земли... старшина со своими серыми усами.

– Ты что не спишь? Как будто бы и не лунатик?

Покурить вышел из палатки старшина, закуривает цигарку, и что-то подобное улыбке шевельнуло его толстые, словно отцовские усы. Светличный обрадовался, готов был на шею броситься старшине. Вот кто ему сейчас нужен, вот кто его поймет!..

– Товарищ старшина!
– кинувшись к нему, хлопец жарко, полутаинственно зашептал. О полнолунии, о договоренности - есть уговор именно в такую ясную ночь встретиться с нею у ручья...

– Отпустите! Хоть на часочек. Хоть на минутку!..

Одна нога там, другая - тут!..

Шальное его бормотаньо не показалось старшине ни чудачеством, ни сновидением, он слушал серьезно. Потом сказал:

– Дела не будет, парень. Приказ есть,- слышал?

С иностранками ни-ни...

– Ну прошу вас... Хоть на секунду, хоть на миг! Пока луна не скрылась за горой!..

– А если тревога? А если вдруг сниматься? Где Светличный? Где запевала? Кто отпустил? Кого - старшину Линника на цугундер... Нет, иди, спи.

– А она?

– Что - она? Думать о ней не возбраняю.

– Да хоть одно бы слово ей сказать...

– Песней скажешь. Такая уж твоя доля солдатская...

– Но это, может, в последний раз?

Молчит старшина. Потом снова неумолимо:

– Иди, спи. Ночь пройдет, день настанет, все переиграет в крови...

Хлопец вышел из палатки, глянул на лунное марево.

А что, если и в самом деле сниматься? Что же остается?

Останутся горы, полные отзвуков, полные твоей любви...

Вскоре снялись полки. Выступили, когда луна налилась по-ночному и затопила весь свет. Никто из бойцов не знал - близким или далеким будет этот марш.

Вышли из горной долины в поля. Город какой-то ночью проходили,- он спал, миновали молчаливые, освещенные лишь луною дома, груды развалин; готика соборов ночных сурово поблескивала над громыханьем колес, цоканьем копыт, над бесконечным размеренным движением войск.

Но даже и после того, как дивизия снялась с этих мест, оставив навсегда свой нарядный альпийский лагерь с его деревянными палатками, клумбами, утрамбованными дорожками и слежавшимся сеном на нарах,- даже и после этого ничто здесь не исчезло, ничто не забылось.

Вечерами, в обычный час поверки, горы начинали петь.