Чтение онлайн

– Врёшь! Годов шесть тому назад считали!

– Стало быть, кто считал - он знает. А я не знаю. Трудно, чай, было итог нам подвести?
– добавляет он с лёгоньким вздохом и тонкой усмешкой.

– Отчего?

– Оттого, главное, что дураки - они самосевом родятся.

Бурмистров, имея прекрасный случай придраться к Тиунову, обиженно кричит:

– Я разве дурак?

Но Ключников, Стрельцов и скромный Зосима Пушкарев, по прозвищу Валяный Чёрт, - успокаивают красавца.

А успокоив, Ключников, расковыривая пальцем дыру на колене штанины, озабоченно спрашивает:

– Ну, а, примерно, Москва?

– Что ж Москва?
– медленно говорит кривой, закатив тёмное око своё под лоб.
– Вот, скажем, на ногах у тебя опорки, рубаха - год не стирана, штаны едва стыд прикрывают, в брюхе - как в кармане - сор да крошки, а шапка была бы хорошая, скажем - бобровая шапка! Вот те и Москва!

Отдуваясь и посапывая, Ключников обводит кривого взглядом, точно гадального петуха - на святках - меловой чертой, и - лениво говорит:

– А ведь, пожалуй, верно это!

Лежат они у корней вётел, точно куча сора, намытого рекой, все в грязных лохмотьях, нечёсаные, ленивые, и почти на всех лицах одна и та же маска надменного равнодушия людей многоопытных и недоступных чувству удивления. Смотрят полусонными глазами на мутную воду Путаницы, на рыжий обрыв городского берега и в белесое окуровское небо над бульваром.

Влажный воздух напоён тёплым запахом гниющих трав болота, - люди полны безнадёжной скукой. Тёмный глаз кривого оглядывает их, меряет; Тиунов вертит головою так же, как в тот час, когда он подбирает старые, побитые молью меха.

Молчаливый Павел Стрельцов спрашивает Тиунова всегда о чём-нибудь, имеющем практическое значение.

– А что, Яков Захарыч, ежели водку чаем настоять - будет с этого мадера?

– Не будет!
– отвечает Тиунов спокойно и решительно.
– Мадеру настаивают - ежели по запаху судить - на солодском корне...

– Врёшь ты, кривой!
– говорит Бурмистров.
– Никто ничего не знает, а ты - врёшь!

– Не верь, - советует кривой.

– И не буду! Мне - ото всех твоих слов - плесенью пахнет. Ну какая беспокойная тоска всё это!

Вздыхают, плюют на песок, позёвывая крутят папироски. Вечер ласково стелет на берег тёплые тени вётел. Со стороны "Фелицатина раишка" тихо струится заманчивая песня.

Ой ли, милые мои,

Разлюбезные мои...

– тонким голосом выводит Розочка, а Лодка сочно и убедительно подхватывает:

А пригоже ль вам, бояре,

Мимо терема идти?..

– Любит эта Розка по крышам лазить!
– замечает Стрельцов.
– Отчего бы?

– С крыш - дальше видно, - объясняет Тиунов.

В мягкую тишину вечера тяжко падает Фелицатин басовой хозяйский голос:

– Розка!

– Ну?

– Чай пить иди!

Ключников, чмокая губами, говорит:

– Хорошо бы теперь почайничать!

– Не сходя с места, - добавляет Зосима Пушкарев. Бурмистров, обращаясь к Стрельцову, укоряет его:

– Ещё в позапрошлом году хотел ты чайник завести, чтобы здесь чай пить, - ну, где он?

Круглое лицо Павла озабоченно хмурится, острые глазки быстро мигают, и, шепелявя, он поспешно говорит:

– Я, конечно, его сделаю, чайник! Со свистком хочется мне, чтобы поставил на огонь и - не думай! Он уж сам позовёт, когда вскипит, - свистит он: в крышке у него свисток будет!

И вдруг, осенённый новою мыслью, радостно объявляет:

– А то - колокольчик можно приспособить! На ручке - колокольчик, а внутри, на воде - кружок, а в кружке - палочка - так? Теперь - ежели крышку чайника прорезать, палочку, - можно и гвоздь, - лучше гвоздь!
– пропустить сквозь дыру - ну, вода закипит, кружок закачается - тут гвоздь и начнёт по колоколу барабанить - эко!

– Ну и башка!
– изумлённо говорит Зосима, опуская длинные жёлтые ресницы на огромные, мутные глаза.

За рекой, на бульваре, появляются горожане: сквозь деревья видно, как плывут голубые, розовые, белые дамы и девицы, серые и жёлтые кавалеры, слышен звонкий смех и жирный крик Мазепы:

– Рэгэнт? Та я ж - позовить его!

Заречные люди присматриваются и громко сообщают друг другу имена горожан.

– Исправник вышел!
– замечает Бурмистров, потягиваясь, и ухмыляется. Хорошо мы говорили с ним намедни, когда меня из полиции выпускали. "Как это, говорит, тебе не стыдно бездельничать и буянить? Надо, говорит, работать и жить смирно!" - "Ваше, мол, благородие! Дед мой, бурмистр зареченский, работал, и отец работал, а мне уж надобно за них отдыхать!" "Пропадёшь ты", говорит...

– И по-моему, - говорит Ключников, зевнув, - должен ты пропасть из-за баб, как брат твой Андрей пропал...

– Андрей - от побоев!
– говорит Зосима.
– И вину сильно прилежал...

Бурмистров осматривает всех гордым взглядом и веско замечает:

– Не от вина и не от побоев, а - любил он Фелицату! Кабы не любил он её - на что бы ему против всех в бой ходить?

Берегом, покачиваясь на длинных ногах, шагает высокий, большеголовый парень, без шапки, босой, с удилищами на плече и корзиною из бересты в руках. На его тонком, сутулом теле тяжело висит рваное ватное пальто, шея у него длинная, и он странно кивает большой головой, точно кланяясь всему, что видит под ногами у себя.

Павел Стрельцов, суетясь и волнуясь, кричит встречу ему:

– Сим! Иди скорей!

И, стоя на коленях, ждёт приближения Симы, глядя на его ноги и словно считая медленные, неверные шаги.

Лицо Симы Девушкина круглое, туповатое, робкие глаза бесцветны и выпучены, как у овцы.

– Ну, чего сочинил? Сказывай!
– предлагает Стрельцов.

И Ключников, ласково улыбаясь, тоже говорит:

– Барабань, ну!

Шаркая ногой по песку и не глядя на людей, Сима скороговоркой, срывающимся голосом читает: