Чтение онлайн

– Ты, хан, ступай, а мы тут подумаем.

Как только Котян ушел, все зашевелились. Мстислав Святославич протяжно вздохнул:

– Ох-хо, тяжка жизнь наша! Испить бы чего холодненького.

Даниил Волынский и Михаил рассмеялись. Мстислав Романович сердито крикнул на князей-отроков, укорил князя Черниговского:

– Не для питья же ты приехал! Для думы о пользе земли Русской.

– Да что тут думать! – обиделся Мстислав Святославич. – Когда пойдут на нас, тогда и будем думать. Половцам хвосты расчесали – и добро! Смирнее будут.

– Неладно говоришь, князь Черниговский! – воскликнул князь Мстислав Удатный. – Если мы не поможем половцам, куда им деваться? Они предадутся врагам. И не за нас, а против нас подымут свои мечи.

– Тебе иначе говорить нельзя – тестя спасать надо, – огрызнулся Мстислав Святославич. – Великое дело! Отведи ему галицкой земли, пусть пасет своих кобылиц под твоей рукой.

Мстислав Удатный зло прищурил карие глаза.

– Негоже мужу разумному судить так! Негоже! Для тестя в Галиче земля найдется, у Чернигова просить заемного не стану. Но не о тесте моя печаль.

И не о себе я думаю. Если враг незнаемый придет на Русь, он, прежде чем добраться до Галича, потопчет земли киевские и черниговские.

– Неужто потопчет? Батюшки! – Мстислав Святославич вроде бы до смерти перепугался.

Гневно глянул на него Удатный, вышел из палаты и тут же возвратился, ведя за руку какого-то человека. Мстислав Романович насупился. Оба старших князя были сейчас не любы. Мстислав Святославич – за похмельную сварливость, Удатный – за непочтительность, держит себя так, будто его, князя Киевского, тут нет, будто сам тут княжит. Кого еще притащил без всякого спроса?

Светлокудрый человек, робея, приблизился к трону и как-то не по-русски, почти расстилаясь на дубовых половицах, поклонился.

– Это Захарий, – сказал Удатный. – Он знает о татарах все.

– Они монголы, не татары, – поправил его Захарий. – Одно из их племен прозывается татары.

– Погодь! – остановил его Мстислав Романович. – Сказывай с самого начала. Как туда попал? Где был? Что видел?

Рассказывал Захарий долго, и его никто не торопил, не подгонял. Даже из глаз Мстислава Святославича ушла похмельная муть. Страшно было то, что случилось с землей хорезмийцев. Ища успокоения, Мстислав Романович проговорил:

– Там, поди, города такие, что в наш Киев десяток вложить можно?

Захарий покачал головой.

– Кабы так! Иные, правда, меньше. Но многие с Киев и даже поболее.

Гургандж, в воде утопленный, был, думаю, больше. – Захарий помолчал, покусывая губы, вдруг весь подался к Мстиславу Романовичу. – Не пускайте врагов к городу. Если они станут под его стенами…

– Да ты что! – возмутился Мстислав Романович. – Мы не половцы. Тем держаться не за что, сели в кибитки и поехали. Землю Русскую зорить не дадим! Это заповедано нам дедами.

Он велел дворскому отвести Захария к Симеону-летописцу. Надо все рассказанное занести в списки. А Мстислав Удатный тем временем сызнова вперед вылез.

– Братья! Теперь вы видите, что враг воистину грозен и опасен. Одно благо – не всей силой идет. Надо поспешно созвать мужей храброборствующих, взять врагов в круг и посечь в Диком Поле, в земле половецкой. Побьем другим неповадно будет идти следом. Не побьем – держись, земля Русская!

Сходные мысли были и у Мстислава Романовича. Досадно стало, что их перенял Удатный, теперь он принужден повторять то же самое. А что подумают бояре и воеводы, князья Мстислав Святославич, Даниил и Михаил? Киев-де под Галичем ходит… Воспротивиться? Себе хуже сделаешь. Если татары придут следом за половецкими толпами – и опять же прав князь Галицкий, – первым делом начнут зорить земли киевские… Поворотил голову к Мстиславу Святославичу:

– Согласен ли с князем Галицким?

– Как ты, так и я.

Помедлив, как бы колеблясь, Мстислав Романович сказал:

– Ин ладно. Ополчим свои дружины! – Решительно стукнул посохом.

Но стук вышел глухой – не по дубу пола, по тканому половику ударил.

В монастырской келье вдоль стен вместо лавок стояли тяжелые, окованные железом сундуки, прикрытые рядниной. В углу перед образом Спасителя теплилась лампада. Над нею на потолке темнело пятно копоти.

Боком к оконцу за широким столом сидел горбатый старик – Симеон-летописец.

Дворской осенил себя крестным знамением, подтолкнул к старцу Захария.

– Князем к тебе прислан. Поспрашивай.

И ушел. Симеон, разглядывая Захария светлыми, большими, как у великомучеников на иконах, глазами, спросил:

– Язычник?

– Верую, отче.

– Чего же лба не перекрестишь?

Захарий, как дворской до этого, сложил пальцы, перекрестился, глядя на огонек лампадки, обреченно вздохнул. Он еще не побывал на Подоле, дома родного не видел – цел ли? – только то и делает, что рассказывает о своих мытарствах. Но иное было там, в княжеских хоромах. От его рассказов польза какая-то будет. Для чего знать старику о монголах и гибели хорезмийских городов – не понятно.

– Какое великое деяние сотворить сподобился? – В тихом голосе старца была усталая усмешка.

– Мне велено рассказать о виденном, тебе – записать.

– Записывать или нет – то мне ведомо. Князь шлет то одного, то другого. Восхотел, чтобы не строкой, а многими листами глаголела летопись о его времени. Но летопись каждому воздает свое по деяниям его. Дело же от дела рознится. В затылке почесать – тоже дело. Только в летописи сего отмечать ни к чему. Ну, рассказывай…

В келье пахло воском, сухими травами, в оконце просачивался мягкий, рассеянный свет; было тихо и покойно, и собственный голос показался Захарию громким, грубым, как звук медной трубы. Невольно перешел почти на шепот. И – не чудно ли! – многое из того, что казалось важным, тут, в тишине кельи, под взглядом все вбирающих глаз Симеона, отлетело само собой, рассказ его вышел кратким, видимо, слишком кратким, потому что старец стал его расспрашивать. Бледные руки старца лежали на закапанном воском столе, тонкие, подвижные пальцы беспокойно шевелились, большие глаза то темнели, взблескивали, то становились печальными. И Захарию стало легко, словно отдал старцу свою душевную тяжесть и боль.

– Натерпелся ты, сын мой… – ласково сказал старец. – Но ты молод, горе свое осилишь. Господь не оставит тебя, вознаградит за страдания. Все будет хорошо… Абы Русь наша многотерпеливая не умучила себя неурядьем, оборонилась от зла и напастей.

– Разве неурядье не кончилось?

– Одно заканчивается, другое возгорается… Ты побудь у меня. Кое-что из сказанного тобою надо будет записать. А память у меня худая стала, не напутать бы.

– Для чего, отче, летопись?

– У дерева есть корни, у людей прошлое. Осеки корни – усохнет дерево.