Чтение онлайн

— Не будет поколеблена моя вера, — твердо отвечала она.

— Трудный день, — пробормотал он. — Трудный.

— Кто ты? — настаивала она.

— Арелла! — попытался успокоить ее Снофру.

— Я хочу знать!

— Хорошо, хорошо, — проговорил Мес морщась. — Аж голова разболелась… Арелла, сейчас я — никто. Понимаешь? Никто. Я — это я. Второго такого нет.

Молчание.

— Ты поняла?

— Да, — сказала она, неотрывно гладя на него. — Я знала это. Я видела это во снах.

Теперь и у Снофру в глазах появилось изумление.

— Герр Мес, — начал он.

— Да? — устало повернул к нему голову тот.

— Ты приходишь, когда нужен. Твои слова — непреложная истина. Ты… — это он?

— Вы что, непременно решили из меня сегодня душу вытрясти? — вышел из себя Мес. — Или неспокойно вам? Мало даров? Почестей? Славы? Может, страха? Может, просто сомнения замучили? Говорю вам — я устал!

— Скажи, — попросила жрица.

— Нет, — отрубил герр Мес, вставая. — Уже было сказано тебе. Можешь пойти к толкователям. Для вас я — просто талантливый медиум. Для остальных я сейчас — никто.

Великие Геи-Земли ввысь парящие дети страстям и порокам и думам всецело подвластны, довлеют над ними Порядка и Веры веленья, боятся они ход мироздания дерзко нарушить.

Но все же велики, и странной покажется мыслью, что больше они уязвимы, чем смертные люди; ни камнем, ни ядом, ни пламенем лютым и жгучим, но верой, точнее, неверием можно безжалостно их уничтожить.

Мы — время, златые века наступали и вновь проходили, на смену неспешную ночи и дня это было похоже, как Гемера-День и владычица темная Никта сменяют друг друга, чредою влачась сквозь века непрерывно.

Да, знаем мы, знаем и страшную ярость Титанов, Олимпа высокого ясноликую мудрость, огня угасанье и мысли и славы горенье, и клики, и кровь, что лилась бранногрозною, жуткою сечей, и острый, веками отточенный огненный разум. Мы — вечность.

На две мощных ветви членимся мы испокон века: Геады, безмерной Земли и Титанов живые потомки, отцом остальным же приходится мертвенный Хаос. Есть Эрос лучистый и светлый, чье бремя что богу, что смертному — все одинаково сладко; владеет сердцами и волей божественный Эрос, но нет продолженья ему — Эрос бессынен.

Могуч и ужасен и грозен страшилище черное Тартар, что темною сетью по безднам на дне распростерся; и Тифон стоглавый, и злая Эхидна, подобная змеям, — его порожденья, мечами героев безумных навечно избыты.

Но Тартар силен и многих других породил он; стократно они мощь отца своего побивают; свирепость Титанов, Сторуких наружность и скрежет Тифона — их облик, а имя — Безглазые Гогна.

Да, Гогна.

Как и некоторые другие, Магнус Мес имел резиденцию на Вихрящихся Мирах. Солнце здесь всходило очень редко, небо всегда было сиреневым с темноватым отливом, а в воздухе плотным пологом висела радужная, загадочная переливчатая песнь тонкострунной лиры. Здесь на исполинском холме стоял огромный великолепный дворец, своими темными террасами спускающийся в прекрасные необъятные леса, где шелестели кронами могучие зеленолистые платаны и олени сшибались рогами на тенистых полянах, подгоняемые вечно-непрестанным движением жизни.

Когда Месу удавалось посетить это место в свое редкие, ничем не занятые дни, он часто бродил по здешним лесам, размышляя о тайных законах бытия. Ему, уставшему от шумных верениц теней, без которых не обходится ни одна жизнь, было приятно прохладное молчание платанов и буков, мягкий шелест крон, незатейливое пение пестрых птах, игра солнечных лучей в симметричном концентрическом узоре паутины в густоте стволов орешника. Здешние леса были исполнены тишины и той золотисто-солнечной благодати, какая наполняет душу многозначительным молчанием природы. Этот лес давал ему растраченную в разговорах мудрость и заставлял забывать — но не о важном, а о пустом и суетном, что ему не было нужно.

Однако сейчас, в этот свой визит сюда, Мес был неспокоен. Это тревожило его — такого еще не бывало. Он гулял по залитым солнцем просекам, часами просиживал в тени какого-нибудь огромного вяза, но неспокойствие не покидало его, перерастая в ясное и четкое чувство тревоги. Прошлое одолевало его, прошлое, которое он всеми силами пытался отогнать все эти годы. Он не был мнителен, равно как и не был забывчив: он точно знал, что привычный ему мир изменился, а это недомогание — так он про себя решил называть его, — лишь чуткий датчик, показывающий, что что-то уже не так. Он доверял себе, а потому не волновался по поводу своего здоровья. Причину недомогания следовало искать где-то вне его самого.

Солнце его мира было в зените, когда он поднялся к себе во дворец. Шел через прохладные, продуваемые бродящими ветерками галереи, залы, обширные, как нефы, где колеблемые ветром огоньки свечей освещали изображенные по стенам силуэты больших плавникастых рыб, пронзаемых длинными острогами. Нескончаемые коридоры с коптящими и брызжущими смолою факелами вели в его покои. Здесь стояла большая двуспальная кровать под жемчужно-розовым балдахином, у окон — письменный стол. Окна выходили на необозримые леса, простирающиеся до самого горизонта. Дымчатое и ненужное чувство меланхолии никогда не владело его душой. Он во всем искал причину и знал, что скоро загадка, его томящая, станет ясна.

За эти дни Мес как будто бы помолодел. Он больше не сутулился. Лицо его немного загорело, волосы на голове совершенно скрыли коричневую от загара лысинку. Сам он вроде как вытянулся и не выглядел больше излишне полноватым. Голос его стал бархатистым и более приятным на слух. Золотистая трость в его руках превратилась в скипетр с трилистником на верхушке. На ногах возникли золотые сандалии.

Это был его настоящий облик.

В распахнутые окна лился аромат лесов и врывался ветерок, гулял по комнате, вздымая недвижные ворсистые занавеси. Мес лежал на кровати под балдахином и, посмеиваясь, читал Таксиля. Вдруг он вздрогнул и приподнялся на локте. С минуту прислушивался, и на лице его застыла настороженность. Потом он сказал:

— Вольдемар Пиль, — негромко.

Ему это имя было незнакомо. Но ощущение внутренней неудовлетворенности прошло. На горизонте замаячила разгадка.

В комнату проник человек. Он был небольшого роста, с загорелой до черноты кожей, острыми голубыми глазами, на дне которых мерцала искорка язвительной иронии, и тонким крючковатым носом. Одет он был во все темное.

Войдя, человек немного помедлил на пороге. Мес лежал на кровати и не отрываясь читал. Вошедший потоптался на месте и прошел через всю комнату к окну. Здесь его заинтересовал открывшийся глазам пейзаж.