Генератор
Шрифт:
– Товарищ капитан, сержант…
– Отставить, – машет он рукой. – Давай сразу по существу.
– Документы я привез из Казани по делу о дорожных грабителях. Примите под расписку.
– Они там что, охренели? До послепраздников подождать не могли? – риторически спрашивает капитан, но послушно принимает у меня три толстые папки-скоросшиватели и выдает расписку, внизу которой значится: «дежурный по Средневолжскому РОВД капитан Е. Л. Пархоменко».
В это время у него на столе звонит телефон.
– Дежурный слушает, – бурчит в трубку Пархоменко. – Кобяков? Что? Какая бабка? Какие еще умруны? Ты пьяный, что ли? Где я тебе возьму наряд, все на демонстрации, в оцеплении! Да никого тут нет. Вообще, понимаешь? Хотя…
Он оценивающе смотрит на меня и уверенно говорит:
– Сейчас пришлю сержанта Красникова. Новенький, да. И давайте там поаккуратней, первое мая все таки, праздник.
Услышав слово «умруны», я несколько напрягаюсь, уж больно оно какое-то… жутковатое, что ли? А когда становится ясно, что сейчас этот злой и задерганный предпраздничной суетой капитан куда-то меня отправит, напряжение мое перерастает в обреченную тоску – ну что за жизнь? Все, кому не лень, тобой командуют…
Заметив мое настроение, Пархоменко неожиданно подмигивает:
– Не журись, хлопец. Мы тебе благодарность напишем. Официальную.
– Обещаете?
– Клянусь Карлом Марксом. Значицца, так: дуешь на Советскую улицу – это рядом, налево за углом – находишь там дом номер шесть. У телефонной будки тебя ждет младший лейтенант Кобяков, участковый. Он объяснит, в чем дело. Понял?
– Так точно.
– Тогда – первый пошел! – и капитан указывает на дверь.
Если бы в тот момент он знал, чем все обернется, думаю, мы смогли бы совладать с умрунами. Подтянули бы весь личный состав РОВД, пожарных, резервистов по линии военкомата. Залили бы подпол в доме старухи Тереньтихи бетоном, завалили бы щебнем.
Но для этого нужно было поверить в то, что на земле может существовать невозможное. Снежный человек. НЛО. Колдуны. Атлантида. И умруны.
…Советская улица умыта ласковым майским солнцем. На тротуарах – ни души. Желтые двухэтажные дома, ветерок лениво шевелит вывешенные по случаю праздника флаги. По проезжей части катится голубой воздушный шарик. С площади доносится усиленный репродукторами бодрый голос: «Да здравствует советский народ, строитель коммунизма! Ура!», и многоголосица демонстрантов в ответ: «Ур-р-ра!!».
Кобяков оказывается пожилым, полноватым человеком с седой щеточкой усов под багровым мясистым носом.
– Через хлебзавод что ли шел? – раздраженно приветствует он меня. Понять младшего лейтенанта можно – сегодня праздничный день, а ему приходится вместо отдыха исполнять служебные обязанности.
– Какой завод. Я из Казани. Командировочный, – отвечаю в тон, чтобы понял – я тут тоже не трясусь от энтузиазма, мне местный проблемы вообще до лампочки.
– Во как, – крутит головой Кобяков. – Ладно, пошли.
– А что случилось-то?
– Да понимаешь, сержант, бабка Тереньтиха – она у меня на заметке, самогонкой приторговывает – пришла ни свет, ни заря, говорит: «Умруны у меня в подполе!». Я зашел, а там… – Он делает паузу и почти шепотом заканчивает: – скребется кто-то. И крышку трясет. Изнутри, понимаешь? Я сундук надвинул сверху и айда в отделение звонить.
– Что за умруны такие?
– Хрен его знает. Это бабка так говорит, – Кобяков замолкает, достает «беломорину» и с чувством добавляет: – Дура!
Заворачиваем во двор. Высокие тополя качают ветвями-саблями с едва проклюнувшимися листочками. Пахнет стиранным бельем, оттаявшей землей и борщом. Наверняка сейчас за окнами кухонь хозяйки варят, парят, жарят, готовя праздничные обеды. Эх, и угораздило же меня с этой командировкой…
Терентиха, щупленькая старушка в вытертой бархатной безрукавке и цветастом платке, сидит на скамейке у подъезда, сложив на крупных коленках морщинистые руки.
– Ну что, бабка, – зычно, начальственным голосом спрашивает Кобяков, – заходила? Чего там?
– Ой, милок, не заходила. Боюся я, – старуха острыми глазками ощупывает меня, пытаясь понять, что за человека привел участковый и повторяет: – Боюся…
– Бабушка, – стараюсь говорить как можно вежливее, – а что за умруны? Откуда вообще такое слово?
– От прабабки, милок, – с готовностью отвечает Терентиха. – Она, царствие ей небесное, всегда говорила: как анчихрист явится, из могил умруны подымутся и зачнут люд хрещеный поедом жрать.
Кобяков морщится.
– Так ты что же, бабка, решила, что явился твой антихрист?
– А как же, – старуха важничает. – Ясное дело, что явился. Умруны же полезли, вона как колотятся. Вы уж, милки, их угомоните, а?
– Угомоним, – киваю я, остро ощущая весь идиотизм происходящего. Наверняка в подполе у Терентихи окажется либо какой-нибудь проспавшийся алкаш, либо вообще собака, которую склерозная старуха сама накануне заперла там. Дурак участковый не решился проверить в одиночку, а я лишь попусту теряю время.
Входим в пропахший кошками темный подъезд. Старуха большим ключом отпирает дверь. В нос бьет жуткое амбре из смеси запахов нафталина, валерианки, тряпичной кислятины и мочи. И еще я слышу звуки, мерзкие шкрябающие звуки, идущие из кухни.
Иду первым. Кобяков держится за мной. Краем глаза замечаю, что по лицу участкового течет пот. Надо же, какие пугливые милиционеры в Средневолжске!
Посреди загаженной кухни стоит пыльный коричневый сундук. Он то и дело вздрагивает от ударов снизу.
– Давай, – говорю Кобякову и берусь за ручку.
Вдвоем мы отодвигаем тяжеленный – камни в нем хранит Терентиха, что ли? – сундук в сторону. Крышка подпола закрыта деревянной вертушкой. Я наклоняюсь, поворачиваю ее – и тут крышка со страшной силой бьет меня по ногам. Кулем валюсь в угол.