Генерал-марш
Шрифт:
На этот раз отвечать не стал Пантёлкин. Чай допил, чашку в сторону отодвинул, достал пачку папирос с черно-красной картинкой на этикете, раскрыл, положил на край стола.
– Угощайтесь. Тут курить можно, в помещение группы – нет. С внутренним распорядком вас ознакомит мой заместитель товарищ Касимов. Работы сейчас очень много, бумаги поступают не только из ЦК, но из наркоматов, поэтому график у нас жесткий, каждый документ должен был сдан в строго установленное время…
Пустые слова, и взгляд пустой, словно не о деле речь ведет. Ольге вспомнилось, как Леонид убивал незадачливого гэпэушника Синцова. С душой человек работал, не скучал.
Бывший замкомэск подалась вперед, локти на стол положила.
– Я, товарищ Москвин, книжку в госпитале читала – про шпионов английских. Там один злодей своей службой хвастался. Мол, где другую такую найдешь? Позавчера в камере смертной сидел, вчера – по поднебесью летал, сегодня перед девушкой павлином выступаю, себя, молодого и красивого, нахваливаю. И такое у меня дело интересное, что не променяю его ни на какие кабинеты с портфелями. И на чай с мятой – тоже не променяю.
Пантёлкин, лицом не дрогнув, стряхнул пепел в пустую консервную банку.
– Помню эту книжку, читал…
Ударил взглядом, словно насквозь прострелить хотел.
– Так оно и есть, товарищ Зотова. Сперва в камере, после в кабинете дирижабля, потом в кабинете, где чай с мятой. А завтра, глядишь, еще где-то, на другой планете, к примеру. Насчет же того, чтобы променять, так это просто для красного словца. Кто позволит? Взбрыкнешь, так сразу в Могилевскую губернию командировку выпишут. Помнишь, как на киче говорят…
Не уследила за собой, дернулась. Леонид заметил, улыбнулся.
– «Шаг влево, шаг вправо…» Это не только шпиона из книжки касается.
Над столом наклонился, дохнул табаком.
– А знаешь, Зотова, какие песни в смертной камере поют?
Уже и взгляд не пустой, и голос ожил. Совсем другой человек, смотреть приятно. Ольга, улыбнувшись, еще ближе подвинулась, словно поцеловать хотела.
Ах, тошным мне, доброму молодцу, тошнехонько,Что грустным-то мне, доброму молодцу, грустнехонько,Мне да ни пить-то, ни есть, доброму молодцу, не хочется,Мне зелено вино, братцы, на ум нейдет.Мне Россия – сильно царство, братцы, с ума нейдет.Шепотом спела, губ почти не разжимая. Леонид оскалился, зашептал в ответ:
Побывал бы я, добрый молодец, в Столице кременной,Погулял бы я, добрый молодец, днем остатошным,А купил бы, братцы, на Пожаре три ножика,А порезал бы я, братцы, гончих-сыщиков.Не дают нам, добрым молодцам, появитися,У нас, братцы, пашпорты своеручные,Своеручные пашпорты, все фальшивые.Откинулся назад, головой покачал.
– Удивили, товарищ Зотова. Эту песню я всего раз слыхал. В мае 1918-го подсадили меня в камеру к одному старому «ивану», из настоящих каторжных, от него и сподобился.
Ольга достала зажигалку. Чужими папиросами побрезговала, свои предпочла.
– Это песня Ваньки Каина, товарищ Москвин. Пугать меня не надо, пуганая. Если решили, что подослали меня к вам в Техгруппу, то зря. Шпионить не собираюсь, хотите верьте, хотите нет.
Леонид, немного подумав, порылся в папках, что край стола загромождали, достал три, самые тонкие.
– Начните с этого. Нам присылают много ерунды, мы ее «стружкой» называем…
«А мы – вермишелью, – вспомнилось Ольге, – Семен Тулак придумал».
– Научитесь правильно оформлять заключение, чтобы не придрался никто. Товарищи вам помогут, обращайтесь смело… У вас есть вопросы?
Ольга встала, затушила папиросу, взяла папки, на свое новое начальство покосилась.
«Скучный ты, Пантёлкин, когда Москвиным становишься!»
Хотела сказать – не сказала. Молча ушла.
Дверь закрылась. Леонид, не глядя, нащупал папиросу, закусил мундштук, долго щелкал зажигалкой. Все сделано правильно, нужные слова сказаны, а все равно, не так что-то. И дело не только в Ольге Зотовой. Иметь такую в группе он бы не хотел, особенно после их первой встречи, но воля начальства, как известно, закон. Вспомнился разговор с товарищем Кимом. Секретарь ЦК, не пускаясь в туманные намеки, говорил прямо и откровенно, что Леониду очень понравилось.
…В марте этого года Зотова и еще один сотрудник Техгруппы, скрыв от Центрального Комитета важные данные, полученные на объекте «Сеньгаозеро», помогли бежать какой-то подозрительной девице, вдобавок ремингтонистка умудрилась насмерть поссориться с всесильным ГПУ. Решили вместе: на работе восстановить, раз уж сам товарищ Каменев вмешался, но к важным документам и близко не подпускать. Пусть пишет отчеты по «стружке», завалы разгребает. Шпионить не станет – хорошо, а если попытается, многого не узнает.
Точка!
Леонид, налив остывшего чаю, глотнул, не чувствуя вкуса. Да, что-то не так, но не Зотова тому причиной. Сегодня утром, разговаривая с товарищем Кимом, он понял, что сам зашел за черту. Не по мелочи, как бывшая кавалерист-девица, а сразу на полную катушку. И не то страшно, что найдут и к стенке поставят, плохо в миг предсмертный последнего утешения лишиться – веры в то, что невиновен, что за нужное дело гибнешь. А такая вера стального стержня прочнее. Приходилось чекисту Пантёлкину врагов революции в расход выводить, понавидался всякого. Иной у стенки как на параде стоит, а иной жабой в собственной луже ползает. Не смелость или трусость, а тот самый стержень на колени перед врагом упасть не дает.
Побывал бы я, добрый молодец, в Столице кременной,Погулял бы я, добрый молодец, днем остатошным…Старую песню Леонид запомнил на слух, с одного раза. А она-то, выходит, самого Ваньки Каина! Каинова, так сказать, окаянная…
2
– Пан так и приказал. Если признается, что он – Фартовый, в ножи берем сразу…
Смерть-девица спешила, слова вила плотным узлом, на темный переулок смотрела. Не ошибся Леонид, верно гибель почуял, когда в первый раз услыхал стук легкий каблучков за спиной.