Чтение онлайн

— В чем же неправильно? — взглянул Никон исподлобья на собеседника.

— А в том хотя бы, что лодырничаешь ты. Парень ты здоровый и способности в тебе есть, — ну, между прочим, слабит тебя от работы. На легкую жизнь надеешься!

— Сказал тоже, на легкую!..

— Конечно. Тебе бы давно надо в ударниках ходить, а ты что делаешь?.. На музыку в тебе талант есть. Если бы ты настоящий, как следует, шахтер был, так и гармонь твоя в пользу бы шла...

Никон удивленно повернулся к Востреньких.

— Гармонь? — переспросил он.

— Она самая! — кивнул головой комсомолец. — Ребята хвалят твою музыку, слушают тебя с удовольствием. Которые тебя не знают, хвалят, удивляются, а как дойдет до них, что тебя из бригады выставили, тут весь твой успех и к чорту летит. Понял?.. Мы, было, думали тебя с бригадой с посевной послать в подшефный колхоз, а потом раздумали. Как бы не осрамиться с тобой. Поедет бригада в колхоз, колхозники послушают твою музыку, а потом и спросят: «Этот, мол, наверно самый сильный ударник?». А как им скажешь, что ты патентованный лодырь!?

Востреньких закурил новую папироску и поглядел смеющимися глазами на Никона.

Никон молчал.

— Видал, как выходит? — продолжал комсомолец. — Ты вот прежде в комсомол даже, говорят, хотел поступать, а теперь ведь тебя не скоро туда допустят. Не достоин ты...

— Не достоин?.. — как-то нелепо спросил Никон и сразу же озлился: — Да я и сам не пойду! Не нуждаюсь.

— Это ты напрасно! — покачал головою Востреньких. — У нас в комсомоле лучшие ребята... Вот нынче и Завьялова подала заявление.

— Какая Завьялова? — встрепенулся Никон.

— Забыл какая? — лукаво ухмыльнулся Востреньких. — На эстакаде которая работает, Милитина.

Встретив хитрый и насмешливый взгляд Востреньких, Никон спохватился и с деланным равнодушием протянул:

— А-а, эта. Ну и что ж. Пускай подает. Мне-то какое дело.

— Ладно, притворяйся! — расхохотался Востреньких. — Да ты об Милитине этой сохнешь! Это многие замечали. И я видел... Вот Милитина эта самая в комсомол просится. Ну, примут ее. Девчонка она хорошая, работает по-ударному, отец старый шахтер...

— Пускай подает! — упрямо повторил Никон и поднялся с бревна, на котором они оба сидели.

— Куда торопишься? — остановил его комсомолец. — Поговорим. Я к тебе по-товарищески. Брось, Старухин, волынку! Примайся за работу на совесть, по-ударному!...

— Я работаю сколь могу...

— Врешь ты, Старухин. Заливаешь самым форменным образом. Твою работу все видят. Не скроешь!.. Чудак ты! Неужель тебе нравится, что тебя кругом просмеивают? Погоди, вот и Милитина оботрется в комсомоле и тоже не погладит тебя по шерстке!..

— Мне дела до вас никакого нету!.. — разозлился Никон. — Да ну вас всех!..

Близких приятелей у Никона на шахте не было. Приятели у него были только те, кого ненадолго пленяли его песни. Но песни умолкали, и приятели расходились в разные стороны, и оставался Никон один. Ближе других была Милитина. Девушка льнула к нему и ему это было приятно, хотя он старался сам себя уговорить, что это для него пустяк: пускай, — мол, сохнет, мало ли кругом девушек!

И казалось Никону, что ему вовсе и не нужны приятели, что он может легко обойтись без них. Но за последнее время стало ему тоскливо. Почувствовал он одиночество. У всех были шумные и дружные компании, всем было весело, все были чем-то объединены друг с другом, и только он оставался в одиночестве, лишь на короткие мгновенья привлекая к себе внимание окружающих. И то это было только тогда, когда он играл на гармони и был «артистом». А с недавних пор некоторые слушатели лукаво ухмылялись и порою огорашивали Никона ехидным словцом, в котором звучала острая и злая насмешка.

Разговор с комсомольцем Востреньких раздосадовал Никона. Он смутился и, затаив в себе обиду на кого-то, стал сам себя успокаивать:

«Лезут... Я сколь могу, столь и работаю. Многие еще хуже меня...»

Но когда он стал перебирать этих многих, которые работали хуже его, то наталкивался на самых отпетых лодырей, на пьяниц и постоянных прогульщиков.

«Вот Сенька Емельянов, — утешался он, — не сходит с черной доски, а плюет на всех спокойно и с высокой полки... Также и Ефим Кривой. Он только посмеивается, а ежели станут приставать сильно, так и отшибет, да так, что в другой раз не полезут... Агафонов коногон, от него многим за насмешки попадало»...

Искал Никон оправдания и утешенья себе в том, что и другие не лучше его. Но было самому стыдно, когда вспоминал он и Сеньку Емельянова, и Ефима, и коногона Агафонова. Какие они шахтеры? Они — рвань! Разве с ними равняться можно.

И еще находил Никон себе оправдание: музыка. Знал он, что с каждым днем играет на гармони все лучше и душевней. Знал и радовался. И холил свои руки, боялся, чтоб не огрубели пальцы. А от шахтерской работы как им не огрубеть! И нужно было беречься, стараться, чтоб не зашибить пальцев, чтоб не натруждать черезчур рук.

«Им всем, — думал Никон про остальных шахтеров, — не беда, коли у них вспухнет рука или задеревенеют пальцы. А мне-то каково? Я как буду с испорченными руками играть!»

Разговор с Востреньких разбередил в Никоне нудные и назойливые мысли. И не с кем было посоветоваться, некому было порассказать о своих сомнениях, о своих заботах.

Тогда Никон решил:

— Ладно. Уйду отсюда. Брошу шахту... Разве не проживу я без нее!