Фотокамера
Шрифт:
Даже Паульхен, который, исполняя обязанности ассистента в темной комнате, ведал гораздо больше, чем признается сейчас, не видел этой альковной серии. Всех усопших: приходских смотрителей, их жен, мастера-корабела Юнге и, наконец, его дочь Альму. В ее лавке продавались лакричные палочки и леденцы по пфеннигу за штуку не только для Лены, Мике и Рике, но и для всех деревенских детишек…
Однако вам этого то ли мало, то ли чересчур много. Да, дети, знаю: Быть отцом — это притязание, которое нуждается в постоянном подтверждении. Поэтому мне приходится лгать, чтобы вы мне верили.
Темные делишки
Жили-были дети. Теперь они необратимо повзрослели, платят налоги, считают у себя, как Пат и Жорж, седые волосы, уже примеряют, как Лара, роль бабушки, хотя эту роль предстоит играть еще не завтра, или же, подобно Ясперу, испытывают перегрузки от слишком плотного графика деловых встреч; но теперь все они, ввосьмером, собрались у Лены, которая пригласила братьев и сестер, выкроив свободный день между двумя театральными спектаклями: «Времени у нас немного, если мы хотим закончить дело к октябрю».
«Причем мы должны действовать под папину диктовку. Он же все выдумывает за нас!» — возмущается Нана.
«А меня он заставляет говорить слова, которые сам я никогда бы не произнес», — жалуется Таддель.
Похоже, братья и сестры готовы объявить забастовку — Пат называет ее бойкотом, — но Жорж останавливает их: «Пускай Старик потешится…» А Паульхен обещает рассказать «потрясающие истории из темной комнаты».
Лена снимает квартиру в Кройцберге, на пятом этаже старого дома, подвергшегося капитальному ремонту. Предполагается, что на этой встрече речь пойдет о Яспере, Паульхене и Тадделе, однако сюда приехали издалека также Лара и Пат. Нана взяла для поездки отгул, потому что ей «нравится слушать давние истории, в которых она в свое время так хотела бы поучаствовать сама». Жорж прибыл с новыми сомнениями. Вооружившись техническими подробностями, он ставит под вопрос модель фотокамеры: «С ума сойти, Старая Мария пользовалась не более качественной бокс-камерой „Агфа-специаль“ — я совершенно уверен, — а самой дешевой моделью, „Прайс-бокс“. Эта модель стоила всего четыре рейхсмарки. Ее выпустили в тридцать втором году, когда разыгрался мировой экономический кризис. Тем не менее продажи составили около девятисот тысяч штук».
Жорж пространно объясняет, как проводилась рекламная кампания: чтобы приобрести «Прайс-бокс», потенциальный покупатель должен был собрать четыре монеты достоинством в одну рейхсмарку с буквой, которая указывала на город и монетный двор, где производилась чеканка: получалась аббревиатура A-G-F-A. «Люди в очередях стояли!»
Услышав это, Таддель высказывает принципиальное соображение: «Не важно, какой фотокамерой она снимала, зато потом она мошенничала и жульничала, причем так ловко, что нам оставалось только верить».
Засим следует молчание, которое прерывает Пат, задав вопрос, почему Нана через несколько лет после падения Стены сменила школу: «Зачем понадобилось переезжать в Восточный Берлин? А чтобы стать акушеркой, ты даже перебралась к саксонцам в Дрезден». Один из сыновей — Таддель или Яспер? — не удерживается от язвительного замечания: «Стала настоящей „осси“!» Нана откликается: «В принципе так оно и есть».
Лена подает на стол богатое сырное ассорти с оливками и грецкими орехами, а также разные сорта хлеба. Паульхен откупоривает белое вино. Вся восьмерка, забыв на время о своей взрослости, начинает говорить наперебой.
Когда же все-таки отцу подарили крысу?
Разве не ко дню рождения?
Он давно ее хотел.
Гораздо хуже! Крыса сидела в клетке под рождественской елкой.
А мне папа сказал: «Крысы определенно переживут нас, род людской…» — именно так он выразился.
«…потому что эти грызуны оказались жизнеспособными даже на атолле Бикини, который подвергся радиоактивному заражению».
Знаем мы его словеса!
Только крысу ему достала не Мария, а Ромашка, причем не без труда.
Зато едва клетка очутилась в мастерской, тут же в ход пошла «Агфа».
Ладно, Паульхен. Крыса подождет, хотя зверушка была классная. Пусть сначала Яспер расскажет, как Старушенция разоблачила его, причем весьма хитрым способом.
Не люблю про это вспоминать. В деревне мне никак не удавалось прижиться. Не с кем было поговорить о книгах, о фильмах. С вами — тоже. В школе дела шли неплохо, но в остальном — полный абзац. А у вас-то завелась куча приятелей, среди них и настоящие друзья. Вам даже деревенские праздники нравились.
Таддель закадрил девчонку, довольно симпатичную.
А тебя, Паульхен, вечно поджидали чувихи на автобусной остановке, что напротив нашего дома; некоторые тоже были недурны собой.
Кудахтали как курицы, бегали за тобой.
Но Паульхен не обращал на них внимания.
Спокойно проходил мимо.
Вечно таскался со своей псиной на дамбу. Паульхен и Паула, на дамбе по-над Штёром, курсом на Урендорф, Бейденсфлет…
Он резал камыш и продавал его туристам с парома. Десять пфеннигов за штуку.
Или торчал в доме за дамбой у Марии, которая без особых возражений пускала его в темную комнату.
Потом настала тяжкая пора, когда Старушенции поручили присматривать за нами, так как отец собрался в очередное путешествие, на сей раз по Китаю, Таиланду, Индонезии, Филиппинам, еще куда-то, а под конец в Сингапур…
Он даже уговорил Ромашку поехать с ним.
По-моему, это было еще до того, как он получил свою крысу.
Они отсутствовали больше месяца…
Нет, крысы тогда еще не было, разве только в фантазиях у отца…
Ну и спектакль они устроили перед отъездом!
Помню, фрау Энгель, наша домработница, все кричала у телефона: «Из Китая звонят! Боже мой, из самого Китая!»
Волновалась, бежала через весь дом.
Звала Ромашку: «Идите скорей, пожалуйста. Важный звонок из Китая!»
Звонил посол, который по совместительству был еще и литератором; он непременно хотел, чтобы папа привез ему ливерной колбасы, потому что в Китае, ясное дело, настоящей ливерной колбасы не делают.
Наш деревенский мясник, знаменитый своими ливерными колбасами, запаял две длинные палки в специальную полиэтиленовую пленку…