Чтение онлайн

Хорошо, что она проста, ничего не поймет. Пусть считает, что мне погулять хочется. У нее мозги всегда были какие-то дырявые. В науке умна, а в жизни хуже младенца. Ее-то я обведу вокруг пальца, лишь бы она уехала, лишь бы нас с ним вдвоем оставили. Я его сама и закопаю. Все равно, пока все в свои руки не возьмешь, ничего не получится. Кто - кого. Убежать не дали. Выход один. Тоже страшно, конечно. Зато это уж самый последний страх. Еще попугаюсь немножко и - свобода.

"Нет уж, дудки!
– хохотал Филемон.
– Ты мне свою племяшку не подсовывай! У меня баба - во! На большой палец! Женился - и как в раю! Уважение полное. Скажу: ноги мой -и будет мыть! Нет! Такую поискать! Вот она приедет через недельку и милости просим! Убедисся сам. Зверь-баба!" - "Как звать-то?
– спросил наполнивший стаканы холодной прозрачной водкой, в расстегнутом на груди френче.
– Скажи, как звать, и выпьем за твою бабу!" - "Женей, - ласково прохрипел Филемон.
– Такая чернушечка, кошечка такая, крепышечка..." - "Ишь, тебя скрутило, - усмехнулся слушатель.
– Никогда за тобой такой нежности не знал..." "Какая нежность?
– удивился Филемон и опрокинул в рот стакан.
– Нежность, говоришь... На нашей работе нежничать не положено. Я на этих баб насмотрелся, сам знаешь! Пять лет в начальниках проторчал. И голых, и всяких. Они при мне мыться были обязаны, если захочу, во как! Для порядка! Я ж как врач! Лечу их, сук, к жизни возвращаю!" - "Ну, и как?
– скривился приятель.
– Мылись? Для порядка?" - "А чего? Конечно, мылись! Мылись-вытирались, не сопротивля- лись!" - "Соскучишься ты без этой работы!" - "Да нет, уж хватит, - помрачнел Филемон.
– Поважнее есть дела на свете. Раз партия посылает, мое дело подчиниться. А Женя за мной - как лошадь за хозяином. Беру за повод и веду. Вот как..."

Не справлюсь я с ним, ни за что не справлюсь. Плохо. Он ведь все притворяется. И то, что старый, и то, что больной. Никакой он не старый. Если тогда не умер, то уж никогда и не умрет. Будет мучить. Ноги свои заставит мыть. Сначала Аленушку искупаю, а потом в этой воде (не греть же лишний раз!) буду ему ноги мыть. Вот и стекло не подействовало. Мало наколола. Но теперь уж не исправишь. Молоток спрятали, розетки спрятали. Уходить пора. Жили люди в лесу, еще как жили! Целыми семьями, с детьми. Обживусь - и Аленушку с Татьяной к себе возьму. Маленькие мои дочки. Родила, выкормила. Обживусь и заберу от него. А то он их еще в этот барак спрячет. Скажет: "Поработайте-ка! Распоясылись... Не будет вам никакого театра. Никаких таких балетов".

Она тихо натянула платье. Сняла наволочку с подушки, положила в нее резиновые галоши, батон хлеба, мыло в мыльнице. Кажется, все. Это на первое время. Там уж люди помогут. Здесь, конечно, лесов нет, но маки погуще всех лесов будут. Спрячусь в маки, а там видно. Узбеки нас любят. У них здесь до советской власти такое было! Каменный век. Она спустилась с лестницы, держась за перила. Лунный свет наполз на ее лицо. Небо серело в ожидании рассвета. Ей вдруг захотелось поцеловать Аленушку. Она положила наволочку на ступеньку, бесшумно вернулась в комнату. Аленушки нигде не было. Она попыталась вспомнить, куда же ее могли уложить спать, и запуталась. В боковой комнате он, наверху Татьяна. Где же Аленушка? Неужели с ним? Господи, Господи! Она мелко закрестилась непривычными пальцами. Ведь он притворяется! Как же Татьяна не понимает? Она постояла в темноте, переминаясь с ноги на ногу. Ну, в другой раз. Прощайте.

1994

Бостон