Чтение онлайн

Утром мы сели в грузовик — и собака за нами. А будем по-честному говорить, уж совсем по-честному — я её за собой втащил.

Солдаты смеются: «Эх, уж этот младший!» (Так меня называли — «младший», потому что звание лейтенанта мне вышло потом; в то время когда я собаку в наш грузовик втащил, на моих погонах была всего одна звёздочка.)

Начальник наш, капитан, говорит: «Ты бы её, Соколов, ещё шоколадом попотчевал. Дети голодные, а ты собаку — хлебом. Нехорошо… Эх, Соколов!.. Тебе бы не воевать, а сидеть у мамкиной юбки».

Стало мне очень обидно от этих слов. Притих я. Ясно, молодость. Мне пошёл тогда двадцать третий год. А тут ещё, знаете, вот досада какая!.. Собака ко мне не ласкается. И выходит, ни радости, ни утешения от неё, а одни насмешки.

«А ты бы к ней эдак вежливенько, по-немецки, — объясняет мне капитан. — Расстарайся и достань себе переводчика!»

…Было дело, подъезжаем мы как-то раз к городку под названием Фогельзанг. По-русскому — «Птичье пение». Тут воевала морская пехота. Не один матрос полёг на этой земле, под Берлином.

Обугленный стоит Фогельзанг перед нами и рассказывает про наших ребят, про матросов, что прокладывали нам на Берлин дорогу.

А людей не видать: ни живых, ни мёртвых. На пожжённой траве одна-единственная матросская бескозырка. Две ленточки стелются по земле.

Мы остановились и молча сняли фуражки.

Стоим. Молчим. Что скажешь?

А рядом собака. Будто прислушивается, принюхивается к чему-то. И вдруг завыла и поползла на брюхе вперёд, к бескозырке, словно стыдно ей. Почуяла горе, почуяла смерть.

«Пшёл прочь!» — закричал капитан.

Отошла и поджала хвост, виноватая.

Собака, а разум есть.

Так что ж выходит?! Фашистский разум слабей, чем умишко собаки? Вот какое дело, ребята.

Едем дальше. Молчим. А над нами солнце. И нет ему, видно, дела до Фогельзанга. Сияет. Впереди дорога. И за плечами дорога. Едут цугом грузовики.

Вот и последний привал.

Развели костёр. Вскипятили, ясное дело, чай. Подзываю собаку. (Дал я ей кличку Альма, по-иностранному.) Зову, а она на меня не глядит.

Понимаю — её звали иначе. Что ж… А может, она голландская?

Я её погладил. Оглянулся, не видит ли кто. И опять погладил. Она в ответ и ухом не поведёт.

Говорят другой раз: «Животное благодарнее человека». Да какая же тут благодарность? Я к ней всей душой, по-хорошему. Уважаю. А она на огонь глядит.

Что тут долго рассказывать?..

На другое утро я с пятью солдатами должен был переправиться на другую сторону Одера (задание нам, значит, такое вышло).

Жаль мне кинуть собаку. Кричу ей: «Альма!»

А солдаты опять за своё — смеются.

«От тоже собака!.. Хозяина не признаёт. Сразу видать — не голландская, не французская, а фашистская. В вашу сторону ни разу и не поглядела, товарищ младший».

Что скажешь, верно. Ни разу не приласкалась, не поглядела.

Иду по мосткам на катер, а на берег не гляжу. Не окликаю собаку. Пусть сгинет, раз доброго слова не понимает!

Отчалил катер. Метров эдак пять отошёл. Я на берег не гляжу. Я на пряжку ремня гляжу.

И вдруг как что меня дёрнет — обернулся.

Уж лучше было не оборачиваться! Сидит, навострила уши и смотрит мне вслед. В глазах не укор — тоска. Рвётся из глаз, поверите ли, душа собачья, горе собачье. Удивить я ее не мог — столько всего она перевидела. Удивить не мог. А плакать заставил.

…И не стыжусь признаться, ребята, что взгляда того собачьего я забыть не могу.

Много чего я понял тогда: терпением, любовью лечится душа человека, душа земли и душа животного… И даже, если хотите знать, то деревце, что покалечено, только терпением к жизни вернёшь.

Трудно, конечно, высказать, что я понял тогда. А только многое понял. Да и как не понять: война!

Рассказчик умолк и задумался.

Он глядел в огонь.

Может быть, этот костёр напомнил ему о других кострах и привалах?

Кто знает?..

Он посмотрел в огонь, вздохнул и сказал:

— Уж простите меня!.. Как всегда, опростоволосился. Хотел рассказать смешное, а не сумел. Да и какой я, право, рассказчик?..

Раньше они жили втроём: мама, папа и Люся.

Потом началась война. Папа ушёл на фронт, а мама с Люсей остались вдвоём. Война в то время была близко-близко от Москвы. Часто прилетали немецкие самолёты, и тогда во дворе пропито и громко выла сирена. Но Люся никогда её не видела и до конца войны не знала, какая она бывает, сирена.

Скоро маме с Люсей пришлось уехать из Москвы — эвакуироваться. Вагон, в который они попали, был без окон и скамеек, с большими раздвижными дверями. Мама и Люся сели в поезд утром, а уехали только вечером, когда стало уже темно. Поезд отошёл без гудка, без свистка — совсем не так, как уходил, когда они ехали на дачу. Его просто дёрнуло, качнуло, ещё раз качнуло и дёрнуло, и он пошёл, тяжело вздрагивая и скрипя колёсами.

В вагоне было много народу, плакали маленькие дети. А Люся не плакала. Мама приготовила ей постель в самом углу вагона, на полу, и села рядом. Люсю скоро укачало, и она крепко уснула, но и во сне держала маму за руку.

А на другой день случилось вот что: Люся в дороге потерялась.

Это было на станции, когда мама пошла куда-то доставать для неё молоко. Мама долго не возвращалась, и Люсе стало страшно, что поезд не дождётся и уйдёт без неё.

Люся спрыгнула на шпалы, ушибла коленку и, хромая, побежала искать маму. Но кругом было много-много народу, все торопились, толкались, шумели, и Люсю несло то в одну сторону, то в другую.