Чтение онлайн

За первый рабочий день с ней сфотографировались лишь дважды. Потом один раз. На третий день – опять дважды. Ни образ ее, ни взволнованные декламации совершенно не интересовали туристов. Хозяйка по вечерам в офисе усмехалась с легким подозрением, но, видимо, контролер подтверждал, что новенькая не левачит. Екатерины сочувствовали ей, Петры поглядывали скептически. Устало возвращаясь домой к ночи с тощим заработком в кармане, Маруся начинала уже подумывать, что опять занялась не своим делом, что зря теряет время, торча каланчой на Сенатской площади, и что надо бы ей поискать другую работу.

А потом она встретила своего императора.

Маша увидела его погожим утром, когда курила в уголке у метро, перед тем как идти на точку. Он шел от выхода с «Адмиралтейской» – одинокий уличный император. В синем военном мундире из ее собственной, Лизиной, эпохи – белые лацканы с золочеными пуговицами, эполеты, белый жилет и кюлоты – красивый, молодой, слегка полноватый, с узнаваемой простой черной двууголкой в руках. Видимо, ухватив на ходу краешком глаза чье-то пристальное внимание, незнакомец и сам повернулся к ней. Скользнула улыбка, он остановился, слегка склонив голову, а затем приблизился к ней.

– Кто вы? Я вас раньше не видел.

Она представилась Елизаветой – уточнив, коротко перехватывая недоуменный взгляд собеседника, что по отчеству она не Петровна, а Борисовна. Император непонимающе развел руками. Тогда она в нескольких словах рассказала ему о своей Елизавете Кульман.

– Когда к вам обращаешься, то голос сам так и рвется прибавить: «Мой государь, император, сир». – Она усмехнулась в конце своего резюме.

– Что ж, это хорошо. – Он тоже улыбнулся. – В нашем бизнесе чем узнаваемей – тем лучше. Я вот поначалу, как подался в аниматоры, раздумывал о Пестеле. Но ведь это всегда представляться, объясняться. Да и кто, знаете ли, захочет фоткаться с повешенным?

Лиза бросила взгляд в сторону переулка.

– Пора идти? – спросил собеседник. – А давайте сегодня вечером поболтаем где-нибудь в кафе? Расскажете мне подробней историю своей героини?

– Вообще-то… – сказала она, но запнулась и чуть поджала тонкие губы, – у Елизаветы Кульман шестеро родных братьев погибли в наполеоновских войнах.

– Наверняка они сражались доблестно и пали героями, да? Увы, война состоит из непредусмотренных событий, как говорил прапрадед вот этого человека. – Он легко пристукнул ладонью по лацкану на груди. – И смерть, как правило, встречается в первых пунктах этого списка. Мне тоже пора бы уже. Ну что, условимся здесь в девятнадцать часов? Я Илья. Придете?

Да, Марусе хотелось увидеться еще раз с этим странным человеком. Пусть она и не понимала до конца, чего в ее желании больше: того, что ей было лестно, или того, что интересно, – но мысль о нем весь день кружилась в голове крохотной мошкой. Сам тот день, хоть и будний, выдался необычайно и негаданно денежным: она продала Елизавету на двенадцать фотографий. Предупредив Надежду Витальевну, что немного задержится, Маруся была в назначенном месте без десяти семь. Ровно в семь появился Илья.

– А знаете, что писал Белинский о вашей бедной Лизе? – быстро спросил он, когда жители прошлого со своими подносами устроились наконец за столиком – русоволосая барышня из душещипательного романа и напротив нее «маленький капрал» в мундире полковника гвардейских гренадеров.

Маша пожала плечами.

– Вы что, всего Белинского наизусть помните?

– Ха, увольте!.. – Илья расхохотался. – Это моя искалка все на свете знает наизусть, она-то со мной любезно и поделилась.

– И как же он писал?

– Да сурово. Вот подождите. – Уличный император полистал страницы в телефоне. Он помассировал ладонью затылок и шею слева. – Тяжелый день. Вот здесь: «Бесспорно, Елисавета Кульман была чудным и прекрасным явлением жизни, но нисколько не была поэтом. Сильная способность понимать и чувствовать изящное совсем не одно и то же, что способность творить изящное». И еще, в этой же заметке о ее посмертном сборнике: «Стих ее не только лишен упругости и пластичности, но он груб, шероховат, прозаичен, исполнен натяжек и ошибок против просодии».

– Да ну вас с вашим Белинским! – зло сказала Маша. – Хам какой-то. Семнадцать лет девчонке было. А я вот встану на стороне Кюхельбекера, и Шумана, и Гёте. Гёте! И вообще, на личности переходить в критике – это как-то уж совсем.

– А с комплиментами можно – на личность? – с кротостью спросил Илья.

– С комплиментами можно.

– А с ругательствами, значит, нет?

– Нет!

– Лиза… – Он примирительно поднял обе руки. – Вам идет, когда вы сердитесь. И вы мне нравитесь, а Белинский – не очень. Думаю, примерно в таком же духе он отозвался бы и о сентиментальной повести «Клиссон и Евгения», слышали о ней?

– Нет.

– Она вышла, вы будете смеяться, из-под пера молодого Бонапарта. – Он слегка склонил голову. – Там несколько листков, крохотка. Сраженья, честь, тоска, любовь, семья! Война-разлучница, беда, измена, гибель! – негромко продекламировал Илья. – И наш строгий критик, не сомневаюсь, растерзал бы и разбил ее без снисхождения. Впрочем, я вас с ним сейчас помирю.

Илья взял со столика телефон и прочел:

– «Тем не менее во всем, что ни писала Елисавета Кульман, отражается такая благородная, прекрасная душа, такое горячее сердце, рожденное не для сует жизни, но бившееся для одного великого и изящного!» Ну и покончим с ним на этом, давайте уже есть.

– А вы давно в этом деле? – спросил Илья, указывая на платье.

– Четыре дня, – сказала Маруся.

– О!.. И как вам лицедействовать?

Она пожаловалась, что вообще-то совершенно не очень. То есть ей самой нравилось всем этим заниматься: дышать свежим воздухом, гулять по площади, читать на публике замечательные стихи, рассказывать любопытствующим о милой прекрасной несчастной девочке из позапрошлого столетия, – только вот отдачи в денежных купюрах от ее занятий не было почти никакой. Ну разве что сегодня. («Судьба благословила день нашей встречи во всем», – улыбнувшись, вставил реплику Илья.) Мало кому это интересно, похоже. Да вообще почти никому. Всем подавай императоров с императрицами.