Шрифт:
Глава первая
И РОДИЛАСЬ КНЯЖНА
Тот враг был жесток и беспощаден. Князь Всеволод, сорокалетний сын Ярослава Мудрого, который возвращался из Киева в своё удельное Переяславское княжество, знал нрав половцев лучше, чем многие другие удельные князья той поры. Его удельный град Переяславль, находясь на юго-востоке от Киева, первым принимал на себя удары коварного врага. Так было в 1055 году, когда впервые на переяславскую землю ворвался с ордой князь Болуш. Тогда ему не удалось нанести большой урон князю Всеволоду. Его дружина выгнала из пределов княжества малую орду Болуша, хотя тот и сумел увести в полон из порубежных селений больше сотни жён, дев и детей русичей.
Так было и в 1061 году, когда молодой сын Болуша, князь Секал, отважился напасть на Русь зимней порой. Орда ворвалась в Переяславское княжество, словно стая голодных волков, сметая на пути всё живое, и подошла к городу. Дружина Всеволода — всего-то две с половиной тысячи воинов — вышла навстречу половцам и в неравной сече была смята и уничтожена. Лишь немногим удалось спастись бегством. Удельное Переяславское княжество было разорено, сам Переяславль сгорел дотла, а горожане — не одна тысяча — были угнаны в полон. Только старцы остались на пепелищах. Всем прочим русичам суждено было стать рабами. Князь Всеволод бежал в Киев.
«Небо праведно! — писал о том пречестный Нестор-летописец. — Оно наказывает россиян за их беззакония. Мы именуемся христианами, а живём как язычники; храмы пусты, а на игрищах толпятся люди; в храмах безмолвие, а в домах трубы, гусли и скоморохи».
Спустя восемь лет князь Всеволод и его брат князь черниговский Святослав отважатся наказать половцев за их непрекращающиеся набеги на Русь и прежде всего на их княжества. Собрав всего-то шесть тысяч ратников, Всеволод и Святослав ранней весной 1069 года двинулись в половецкие пределы, перешли реку Снове, зашли в тыл к половецкой орде Секала и тёмной ночью напали на спящих воинов. Двенадцатитысячную орду обуял ужас. Забыв схватить оружие, ордынцы бежали в гиблые места к реке и там сотнями пропадали в ледяной пучине. Даже те, кто успел сесть на коней, гибли в бурной паводковой воде, потому как отощавшие за зиму кони были бессильны справиться с течением.
Князь Секал, собрав близ себя небольшой отряд, сам повёл его в сечу. Но воины Святослава окружили его отряд, многих побили, а князя Секала с полусотней ордынцев пленили. Позже князь Секал признается, что его погубили голодные кони и жадность. Он шёл на Русь с расчётом на лёгкую победу над переяславским и черниговским князьями, вёл с собой сотни кибиток для добра и полонянок. Убегая, половцы побросали кибитки, шатры. Даже шатёр Секала достался победителям, и в нём Святослав и Всеволод нашли пять княжеских жён и полдюжины рабынь. Князь Святослав, будучи благочестивым супругом, не прельстился прекрасными половчанками, повелел своим гридням взять их в добычу. И вдовый князь Всеволод даже взором не поласкал полонянок. Так бы воины и увели их в стан, если бы одна из них не открыла своего лица. Всего мгновение смотрели на Всеволода большие серые и печальные глаза, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы князь догадался, что перед ним не половчанка и не куманка. Он придержал её и сказал:
— Братец Святослав, я оставлю её себе.
— И хорошо, — отозвался Святослав.
Через три дня, предав земле павших русичей, собрав и поделив с братом половецкую добычу, Всеволод отправился в своё княжество. Полонянку везли в добытой у врага кибитке. При ней неотступно следовали два воина. Князь Всеволод не беспокоил пленницу. Ещё на месте сечи он задал ей через толмача два вопроса: «Кто ты? Как тебя звать?» Она же лица не открыла и промолчала. Всеволод увидел, что плечи её дрожат от страха, он попытался разгадать её положение близ половецкого князя, но это ему не удалось. В одном он убедился: она не была ни женой Секала, ни его наложницей. О том говорила её убогая одежда. Спрятав полонянку в кибитку, Всеволод попытался забыть о ней. Ан нет, сие не удавалось: её печальные глаза неотступно светились перед ним. В Переяславле князь отвёл ей покой в своих палатах, приставил к ней добрую и ласковую мамку, боярыню Аглаю, и наказал ей:
— Ты, матушка Аглая, растопи лёд в груди полонянки и выведай всё, чем она жила.
Аглая больше месяца приходила к Всеволоду с пустыми руками.
— Одна поруха, родимый князь. Камень и есть камень холодный твоя полонянка.
— Может, она без языка?
– спросил озадаченный князь.
— Не ведаю, родимый. Лицом-то она уж больно пригожа и статью хороша. А вот про язык не скажу. Да ты сам к ней зайди, княже. И чего тебе, не обременённому семеюшкой...
Всеволод вдовствовал уже около четырёх лет. Все эти годы он не знал женского тепла. Да и семеюшка, царевна Елена, побочная дочь византийского императора Константина Мономаха, мало согревала его в последние годы. Какая-то неведомая болезнь не по дням, а по часам съедала тело и дух княгини. Когда она преставилась, то в раку положили кожу да кости.
Князь прислушался к совету Аглаи. Он не был человеком робкого десятка перед жёнками и сказал мамке:
— Я и впрямь вольный муж, потому и сраму за мной не будет. Однако идём, Аглаюшка, вместе, дабы не напугал девицу.
Полонянка сидела за рукоделием: вязала шерстяные чулки. С появлением князя и боярыни лишь на миг подняла глаза и вновь опустила к рукоделию.
Князь подошёл к ней и проявил волю, поднял её лицо за подбородок.
— Я — Всеволод, — сказал он и ткнул себя пальцем в грудь. — А ты? — Знал князь, чего от неё требует, и ждал ответа.
Полонянка смотрела на князя без страха, и не было в её глазах печали. И сказала она то, что повергло князя в изумление. Она ответила по-русски:
— Мне ведомо, что ты князь Всеволод. И за то, что спас меня от неволи, буду молить Бога до конца дней своих о твоём здравии.
— Господи, но кто ты есть? Почему не откроешься? — воскликнул князь.
— За то винюсь, князь-батюшка. Десять лет молчала, как в полон нас увели да матушка с братиками пропала.
Всеволод присел рядом с полонянкой и, не спуская с её лица удивлённых глаз, спрашивал:
— Но откуда ты? Чья?
— Рыльские мы. Батюшка Петрил посадником там служил. Да сгинул в сече с половцами.
— Я помню то лихое время. Спустя год и у нас так было. Но где твоя матушка, где братья? И как тебя звать?
— Матушку и меньших её увезли на рынок, там они и сгинули. Меня же оставили при князе Болуше. Имя моё Аннушка, так в рождении нарекли. А в крещении — Авдотья.
— Аннушка... Какое хорошее имя. Но как ты жила в полоне?
Анна опустила голову, долго молчала, потом тихо ответила: