Чтение онлайн

Актеры стояли на подмостках и без улыбки наклоняли головы.

Их долго не отпускали.

Ясно, что и мы с Элико тоже как следует похлопали.

Потом возник Турундис и сказал, что швейцарские товарищи, группа Экспериментального театра, приглашают нас поужинать с ними. Конечно, мы с благодарностью приняли приглашение.

Ужин был очень скромный, под стать Экспериментальному театру, и тоже в подвале, в том же гостином дворе.

Пожалуй, это заведение можно было скорее назвать пивной, чем рестораном. И хозяева и гости устроились за одним очень длинным, ничем не покрытым столом. Прежде чем сесть, все мы перезнакомились. Тут был и главный режиссер театра, и его миниатюрная, похожая на школьницу-семиклассницу жена, и тот актер, который только что играл старого маляра, и его молодой цветущий товарищ, и злодей-монтер, в жизни оказавшийся человеком добродушным и веселым...

Вино было слабое, легкое, но его было много. Подавали это кисловатое вино в больших глиняных кувшинах, пили из глиняных кружек. Чем-то закусывали.

Мы с Элико устроились в конце стола, в некотором отдалении от пирующей молодежи. Место против нас заняла миловидная, с добрыми глазами, все время улыбавшаяся нам жена главного режиссера. В то время как этот главреж и Турундис обменивались тостами, а наша интуристская гидша переводила эти тосты с немецкого на русский и с русского на немецкий, мы с нашей маленькой визави познакомились и даже разговорились. Разговор у нас шел на немецком, и то, что она говорила, я хорошо понимал. Она меня тоже. Оказалось, что женщина эта - актриса. Да, уже целых десять лет, со дня основания, она работает в этом театре. В той пьесе, которую мы сейчас смотрели, женских ролей нет, но третьего дня она играла в "Мелкой буржуазии" Максима Горького, жаль, что мы не были на этом спектакле.

Я не сразу понял: какая такая "Мелкая буржуазия"? Но тут же сообразил: "Мещане"! Die Kleinburger.

Мы рассказали ей о постановке "Мещан" в Ленинграде, у Товстоногова. Она слушала, улыбалась, кивала.

Я сказал, что театр называется Большой драматический.

– Он действительно большой?

– Да, уж во всяком случае чуть-чуть больше вашего.

Эта моя шутка улыбки не вызвала. Вероятно, их экспериментальный подвальчик не казался ей таким уж маленьким. Все-таки сто шесть мест!

– Я люблю наш театр, - сказала она, улыбаясь своей милой девчоночьей улыбкой.
– Трудно. Устаю. И все-таки не могла бы жить без него.

– Так много приходится работать?

– В театре - нет. Но ведь я еще работаю в школе. Преподаю.

– Театральная школа? Институт?

– Нет. Я работаю в женской гимназии. Преподаю труд.

– Подумай, - сказал я жене.
– Ведущая актриса самого известного в городе театра, жена главного режиссера - и вынуждена еще работать учительницей в гимназии.

– Что ж, в этом есть что-то очень славное.

Маленькая артистка внимательно вслушивалась в русскую речь.

Элико улыбнулась ей:

– Наверно, вас очень любят ваши девочки? Правда?

Я перевел.

– Они меня жалеют, - ответила маленькая.
– Заступаются за меня.

Потом она спросила:

– А как вам понравился наш сегодняшний спектакль?

– Да. Понравился. Очень. Хотя, сказать по правде, некоторые элементы натурализма... эти синие шлафроки... эти ведра и кисти...

Я многозначительно почесал нос.

– О, да, это наша манера, наш стиль, - сказала она.
– А как пьеса?

– Увы, в пьесе нам далеко не все было понятно.

– Это спектакль, направленный против войны.

– Да, это мы поняли. Такое до нас не дойти не может. Ведь мы ленинградцы.

Она с некоторым недоумением посмотрела на меня и кивнула.

А через минуту, когда на другом конце стола был провозглашен тост за Ленинград и мы подняли наши керамиковые кружки и осушили их, она сказала:

– Вот вы говорите: "Мы - ленинградцы, мы из Ленинграда". А что это такое - Ленинград? Это - новый город? Нет? А как он назывался прежде?

Я опешил. Даже, сказать по правде, потерял на сколько-то секунд дар речи.

– Ленинград? Вы спрашиваете, как назывался наш город прежде? Санкт-Петербург он назывался!

– О-о!
– просияла она.
– Петербург?!. Достоевский!.. Раскольникофф!.. Сонья!.. Брюдер Карамазофф!..

Я внимательно посмотрел на нее. Нет, конечно, семиклассницей она не была. Ей, пожалуй, тянуло уже под тридцать. Против меня сидела интеллигентная женщина, актриса, жена человека, который осуществил постановку антивоенной пьесы. Но она ничего, ровным счетом ничего не слышала о нашем городе, о его подвиге и о его трагедии.

А тосты - за дружбу, за мир, за искусство, за процветание наших великих стран - продолжали звучать. Молодые наши товарищи отдавали должное золотистому тессинскому вину. Когда мы покинули наконец это веселое заведение, на земле уже стояла ночь. Узенькие средневековые улицы были пусты, как были они пусты в это время и триста, и пятьсот, и восемьсот лет назад.

Наши новые друзья-швейцарцы предложили проводить нас до отеля. Мы шли гурьбой посередине улицы и слышали, как стучат и где-то отдаются эхом наши нестройные шаги.

Может быть, от вина, которое я пью последнее время не часто, а может быть, и от чего-то другого у меня вдруг стала слегка кружиться голова и вдруг мне показалось, что мы и в самом деле очутились в каком-то ином времени. Нет, не только узенькие улицы, узенькие, вытянутые вверх дома и черепица крыш, но и люди, с которыми мы тогда шли, показались мне почему-то очень далекими. И все-таки, прощаясь у подъезда гостиницы, мы обнимались с ними, троекратно лобызались. Не довольствуясь этим, мы поднялись в свои номера и принесли в дар нашим новым друзьям кто что мог: папиросы, водку, матрешек - традиционный набор русских сувениров. И, помню, с каким восторгом принимали швейцарцы эти нехитрые подарки, как мило и нежно поцеловала наша маленькая приятельница краснощекую куклу в кокошнике и в долгополом розовом сарафане.

...Проснулись мы на другое утро позже, чем всегда, и позже обычного вышли к завтраку. Ястребовы уже сидели за своим столиком, ели... Кто-то из сидевших по соседству рассказывал им о вчерашнем спектакле, о том, как над нашими головами работали маляры и брызгали краской. Когда Ястребов услышал об этом, лицо его побагровело.

– Безобразие!
– зарычал он, отставляя в сторону недоеденное яйцо всмятку.
– Распоясались! Я бы на вашем месте, честное слово, не стерпел. Я бы у них, подлецов, жалобную книгу потребовал!..