Экспансия-1
Шрифт:
– Сколько вам лет?
– Двадцать семь.
– Жили в рейхе?
– Да. Я родился в Лисеме…
– Где это?
– Деревушка под Бад-Годесбергом.
– Давно здесь?
– Два года.
– Выучили язык?
– Моя мать испанка… Я воспитывался у дяди… Отец здесь живет с двадцать третьего.
– После мюнхенской революции?
– Да. Он служил в одной эскадрилье с рейхсмаршалом. После того как фюрера бросили в застенок, именно рейхсмаршал порекомендовал папе уехать сюда, в немецкую колонию.
– Отец жив?
– Он еще работает в авиапорту…
– Сколько ж ему?
– Шестьдесят. Он очень крепок. Он налаживал первые полеты через океан, из Африки в Байрес…
– Куда?
– Буэнос-Айрес… Американцы любят сокращения, экономят время, они называют столицу «Байрес». Приживается…
Мюллер усмехнулся:
– Отучим.
Пилот ничего не ответил, глянул на группенфюрера лишь через минуту, с каким-то, как показалось Мюллеру, сострадательным недоумением.
– Вы член партии?
– Да. Все летчики должны были вступить в партию после двадцатого июля.
– «Должны»? Вы это сделали по принуждению?
– Я не люблю показуху, все эти истерики на собраниях, лизоблюдские речи… Я Германию люблю, сеньор Рикардо… С фюрером, без фюрера, неважно…
– Как вас зовут?
– Фриц Циле.
– Почему не взяли испанское имя?
– Потому что я немец. Им и умру. Я был солдатом, мне нечего скрывать, за каждый свой бомбовый удар по русским готов отвечать перед любым трибуналом.
– А по американцам?
– Америка далеко, не дотянулись… Болтали о мощи, а как дело коснулось до удара, так сели в лужу…
– Отец состоял в партии?
– Конечно. Он старый борец, ветеран движения.
– Дружите с ним?
– А как же иначе? – Пилот улыбнулся. – Он замечательный человек… Я преклоняюсь перед ним. Знаете, он готовил самолеты французам, которые шли из Байреса на Дакар… Очень любил одного пилота, Антуана Экзюпери, нежен, говорит, как женщина, и смел, как юный воин… Отец работал с ним по заданию, надо было понять, не военные ли открывают эту трассу под видом пассажирских самолетов, рейхсмаршала это очень интересовало, вот отец и получил указание с ним подружиться… Отец говорит, он книжки какие-то писал, этот Экзюпери, не читали?
– Даже не слышал.
– Очень много рассказывал, доверчив, отец говорит, как ребенок, ничего не стоило расшевелить… Пьяница, конечно, как все французы… Бабник… Отец пытался найти его в концлагерях, думал, сидит после поражения Франции… Так вот он рассказывал папе, что высшее наслаждение лететь через океан одному, ты, небо и гладь воды… Я его понимаю, в этом что-то вагнеровское, надмирное…
Странно, что это мог почувствовать француз…
– А Гюго? – усмехнулся Мюллер. – Бальзак? Мопассан? Золя? Они что, не умели чувствовать?
– Я не люблю их. Они пишут как-то облегченно. А я предпочитаю думать, когда читаю. Я люблю, чтобы было трудно… Когда мне все видно и ясно, делается неинтересно, словно обманули. Писатель особый человек, я должен трепетать перед его мыслью…
– Он должен быть вроде командира эскадрильи, – вздохнул Мюллер.
Фриц обрадовался:
– Именно так! Необходима дистанция, во всем необходима дистанция! Иначе начинается хаос…
«Откуда в нем эта дикость, – подумал Мюллер. – Не вступал в НСДАП, оттого что не нравилась истерика на собраниях, значит, что-то чувствовал, самостоятелен. Почему же такая тупость и чинопочитательство, когда заговорил о писателе? Тебе это не по нутру? – спросил он себя. Не лги, тебе это очень нравится, а особенно то, что мы летим над безлюдьем, ни одного дома, какое же это счастье – одиночество…»
– Знаете, а было бы славно, долети мы с вами до этой самой Виллы Хенераль Бельграно без ночевки на промежуточных пунктах…
– Не устанете?
– Нет, я хорошо переношу полет.
– Зато я устану. Нам запрещено лететь на этих малютках больше восьмисот километров. Тем более ночью…
– А что такое Асуль?
– Не знаю. Мы сядем на аэродроме нашего друга, он руководит химическими предприятиями, живет в Байресе, здесь у него дом, земля, аэродром и радиостанция… Дом очень хороший, я ночевал там, прекрасная музыка, бассейн, лошади…
– Кого-нибудь везли?
– Даже если бы это было и так, я бы не ответил вам, сеньор Рикардо. Я дал клятву молчания. Простите, пожалуйста.
– Нет, нет, молодчина Фриц… Просто мне не терпится оказаться на месте, понимаете?
– Понимаю. Попробуем. Если я почувствую, что могу лететь, – полечу. Только надо запросить центр, позволят ли мне продолжать путешествие без отдыха.
– Да, конечно, все надо делать как положено. Не думайте, что я толкаю вас на нарушение инструкции.
– Это не инструкция. Это приказ.
– Тем более. А как зовут хозяина аэродрома в Асуле?
– Под Асулем. Километров пятнадцать, не долетая до города. Я не знаю, как его зовут. Лишнее знание обременяет. Хочу жить спокойно. Пережду трудные времена, скоплю денег и вернусь в Германию.
– Как скоро?
– Думаю, года через два всех солдат будут просить вернуться.
– Да? Экий вы оптимист. Прямо-таки зависть берет. Молодец. Буду рад, если вы не ошибетесь в расчетах.
Фриц снова улыбнулся своей мягкой улыбкой, столь странной на его лице:
– Так ведь не зря я здесь летаю…
…Человеком, который встретил Мюллера на зеленом поле аэродрома, возле маленького домика радиостанции, построенного чисто по-баварски, с мореными бревнами, которые держали каркас, был СС штандартенфюрер профессор Вилли Курт Танк, шеф конструкторского бюро «Фокке-Вульф»; они были знакомы с лета сорок третьего, когда Мюллер приехал на озеро Констанц, где располагалась штаб-квартира фирмы, чтобы обсудить с Танком возможность использования на работе ряда французских и чешских инженеров, арестованных гестапо за участие в Сопротивлении и находившихся в концентрационных лагерях рейха.