Чтение онлайн

— Это мой, — задыхаясь, выкрикнул киллер, когда подбежал к велосипеду. — Это мой велосипед. — И вырвал его из рук таксиста. — Этот говнюк пытался его украсть, — объяснил убийца.

— Кому-то придется за это заплатить. — Своим толстым пальцем таксист ткнул в царапину на крыле.

— Ты и заплатишь, — сказал киллер, садясь на велосипед.

Двое водителей, застрявших в пробке позади таксиста, подошли к нему, чтобы лично выразить ему свое неудовольствие.

— Вернись! — крикнул таксист.

Киллер быстро катил по дороге вдоль тротуара, привстав в седле и раскачивая велосипед из стороны в сторону.

Таксист выругался и решил с ним не связываться.

— Да еду я, еду! — крикнул он взбешенным водителям.

В этот момент все услышали полицейские сирены и звуки выстрелов.

Теперь преступник сидел в тюрьме Уондзуорт.

Я представил его в серой камере: как он там приседает и отжимается, чтобы грудные мышцы и икры не потеряли тонуса, читает журналы для велосипедистов и предается фантазиям о новейшей конструкции педалей, пробуждаясь от кошмара, — ведь он не убил меня, а значит, не справился с полученным заданием.

Затем в мою жизнь вошли две молодые женщины: Психея (я придумал ей такое прозвище) и Энн-Мари.

Психея работала полицейским психологом, и в ее обязанности входила помощь жертвам преступлений. Ее прислал Скотланд-Ярд.

Это была милая длинноволосая девушка со сморщенным, как у старушки, подбородком и коричневым налетом на зубах. Она говорила с комичным акцентом, который представлял собой смесь кокни и какого-то деревенского говора.

— Если вам захочется позвонить мне, пожалуйста, в любое время суток. До суда мы будем за вами присматривать.

Было видно, что она ненавидит свою работу, своих подопечных и больше всего саму себя — за то, что у нее не хватило смелости (или воображения, или амбиций), чтобы найти более престижное занятие.

— Вот мой рабочий телефон. А это номер мобильника.

А теперь все вместе поприветствуем несчастную Психею.

Я на всякий случай дал ей понять, что хочу увидеть человека, совершившего преступление, жертвой которого я стал. Иными словами, когда меня выпишут из больницы, нельзя ли устроить так, чтобы я мог встретиться с киллером. Она сказала, что, по ее мнению, это невозможно. Следователи работали над передачей дела в суд, на котором ему придется выступать обвиняемым, а мне — главным свидетелем обвинения. Поэтому естественно, что нам никто не разрешит встречаться и сверять показания. Мне придется подождать того момента, когда он уже будет осужден («Вы уверены?» — переспросил я. — «Что он будет осужден? Мы ведем с вами речь о полиции».), и только тогда меня пустят к нему в тюрьму. Но я и не собирался вытянуть из него что-то такое, о чем бы уже не знали детективы. Что же я ожидал от этой встречи? Что он, увидев меня в инвалидной коляске, забьется в рыданиях, раскается, во всем признается и назовет имена заказчиков? Такое бывает только в очень плохих фильмах. Однако мне очень хотелось его увидеть. Мне было интересно, что это за человек, как он говорит, как двигается, — в общем, понравился бы он мне, если бы не был моим убийцей.

Энн-Мари удивила меня гораздо больше.

Насколько я помнил, мы с ней раза два заходили вместе выпить — но не более того. И все же она явилась меня повидать.

Энн-Мари работала администратором в модельном агентстве «Селект», с которым сотрудничала Лили. У Энн-Мари был грустноватый шарм женщины, всю жизнь тратившей на то, чтобы помочь другим женщинам угнаться за красотой, которой у нее лично никогда не будет. Энн-Мари было почти тридцать. У нее были мешки под глазами, в уголках которых уже начали собираться морщинки. Ее зубы были того тусклого цвета, который образуется, когда диетическая кока-кола попадает на кубики льда. Она была красива, но другой, неподходящей для модельного бизнеса красотой. Если бы она была актрисой, то идеально подошла бы на роли молоденьких женщин с трудной судьбой. Однако моде на трудную судьбу (по-настоящему трудную) еще только предстояло проникнуть на страницы «Космополитена». Если во внешности модели и можно было допустить некую потасканность, то исключительно временную, созданную руками гримера.

Похоже, она страдала от распространенной в индустрии моды любви к безудержному сопереживанию. Энн-Мари принесла мне сразу и цветы, и виноград, и журналы, как будто ей трудно было выбрать что-то одно.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

И целых полчаса без умолку говорила о Лили.

— Я тебе позвоню, когда выйду из больницы, — предложил я, когда она уходила.

— О, — произнесла она, покраснев, — это было бы здорово.

Тем самым внезапно обнаружился еще один мотив ее визита.

По сравнению со всеми этими посетителями я воспринимал появление медсестер, которые не приносили ни хороших, ни плохих вестей, с некоторым облегчением.

— Разве не предполагается, что я должен находить вас привлекательными? — спросил я самую стройную из них. — Разве не в этом заключается ваша работа?

Медсестра дала мне почитать статью о том, что униформа медсестер вызывает у пациентов-мужчин сексуальные фантазии, хотя ее специально разрабатывают в нейтральном стиле.

— Но меня и школьницы всегда привлекали, — сказал я, когда прошло достаточно времени, чтобы она поверила, будто я действительно прочитал ее статью.

Она посмотрела на меня с жалостью.

— Отлично, — сказал я. — А теперь, пожалуйста, посмотрите на меня так еще раз, только без одежды?

Она ответила мне непристойным жестом — показала средний палец, — улыбаясь, но уже на грани обиды.

Я перекатился на живот и спустил штаны.

— Как прикажете, сестра, — сказал я, — только не забудьте смазать чем-нибудь пальчик.

Когда я обернулся, ее в палате уже не было.

Я заплакал.

Наконец, ко мне зашел нотариус Лили.

Это был человек в сером деловом костюме, заметно смущенный тем, что ему приходилось изобретать манеру поведения у постели больного.

Тот факт, что я шел на поправку, очевидно, причинял ему известные неудобства: если бы его задача состояла в том, чтобы совершить внезапный набег и заполучить подпись лежащего на смертном одре, он бы чувствовал себя гораздо комфортнее.

Нотариус разговаривал со мной сухим, прозаичным тоном, который идеально подходил к его стрижке, костюму и ухоженным ногтям.

— В период между гибелью Лили и днем вашего, насколько я понимаю, окончательного разрыва, она не успела ни составить новое завещание, ни изменить условия старого. Значит, согласно ее последнему завещанию, составленному за полтора года до ее смерти, вы являетесь единственным наследником. Следовательно, вы получите все ее имущество, движимое и недвижимое, в том числе квартиру в районе Ноттинг-Хилл, которая изначально принадлежала родителям Лили, а в последние годы — только ее матери. Должен предупредить вас, что мать Лили особенно огорчена этим обстоятельством. Я предвижу, что по этому вопросу у вас могут возникнуть некоторые разногласия. Кроме того, вам полагаются небольшие выплаты по полису страхования жизни, которым Лили обзавелась незадолго до смерти. «Как это не похоже на Лили», — подумал в этот момент я, а затем вспомнил, что как раз я убедил ее так поступить. Нотариус назвал суммы, которые мне причитаются.