Ехал Грека
Шрифт:
Вот дети: Антон, Вадик, Пашка Самодеркин и ещё какой-то плохо одетый знакомый мальчик.
— Смотрите под ноги! — кричу я.
Но они идут, эгоистичные, как все дети, и смотрят вверх, на огонь.
Вот иностранцы.
— Дай мне руку, — просит старик. — Мне страшно.
Я встал в цепочку и протянул ему руку.
А с другой стороны знакомый, плохо одетый мальчик протянул руку мне. Я вглядываюсь в него и узнаю себя маленького. Он тащит меня вверх, и я иду за своим собственным детством.
— А я вас узнала.
Я поднял голову. Надо мной стояла царевна-лягушка.
На ней была сиреневая атласная кофта и серая юбка. Она только шла на работу и ещё не успела надеть рабочий халат.
— Я сначала вас не узнала, а потом вспомнила. Но вы уже убежали…
Она была ещё красивее, чем я думал, но понравилась мне меньше, чем в первый раз. Я от неё отвык.
— Вы что-то путаете… — заподозрил я.
— Вы Климов? — спросила она, решительно глядя мне в лицо.
— Климов. А вы откуда знаете? — искренне удивился я.
— Так вы же трубач! Из ансамбля. Я видела вас в ресторане. У меня и пластинка дома есть…
— Вам нравится?
— Ге-ни-аль-но! — Она потрясла стиснутыми кулачками, потому что восхищение не умещалось в ней. — Гениально, — повторила она безапелляционно, как бы отстаивая бесспорную истину.
Мне даже захотелось ей поверить.
— У тебя есть кто-нибудь? — спросил я.
— Сейчас нет.
— Хочешь, я буду у тебя?
Она вдруг притихла, стала серьёзной. Смотрела на меня с недоверием и одновременно с надеждой. Я был новый, следующий человек в её жизни, а новые люди — это новые надежды.
Я встал, положил руки на её плечи. Но ладоням скользко было на атласе. Я опустил руки по швам. Смотрел в её приподнятое робкое лицо — тоже с недоверием и надеждой.
Кто она? Лягушка? Царевна?
А ведь у неё, наверное, имя есть. Я спросил:
— Как тебя зовут?
— А тебя?